Пока неизвестно, будет ли мистер Кэмпбелл предъявлять обвинения в нападении, но этот невероятный любовный треугольник заставляет всех трепать языками, а наших редакторов из Post жаждать большего.
Как и в течение последних нескольких часов, телефон на моем столе звонит. Как и в течение последних нескольких часов, я игнорирую его. Я отбрасываю газету в сторону и откидываюсь на спинку стула. Чудовищная головная боль отдается в основании моего черепа.
Сейчас воскресное утро, и это дерьмо только что попало в сеть.
Табби протягивает мне чашку кофе, в котором я так нуждалась.
— Я же говорила, что это плохо. Я уже приняла звонки от твоего литературного агента, четырех твоих клиентов и TMZ14.
Я с благодарностью отпиваю горячую жидкость, а затем вздыхаю.
— Все не так плохо, пока не позвонит моя мама.
Табби присаживается на край стола, покачивая длинной ногой взад-вперед.
— Может, она этого не увидит.
Мы оба знаем, что принимаем желаемое за действительное. Моя мать добросовестно просматривает каждую газету, журнал и даже бульварные газетенки в поисках любого упоминания моего имени. Когда она увидит его рядом с именем Паркера, начнется Третья мировая война.
Я бы не удивилась, если бы мама выследила его и пустила пулю ему в голову.
— Ну, в любом случае, ты выглядела потрясающе. То платье было обалденным. — Табби делает паузу. — Так ты собираешься снова встретиться с мистером Ничего личного, или эта пощечина была настоящим «отвали», а не просто твоей обычной теплой и нежной благодарностью мужчине за цветы?
Я массирую виски.
— Ты не могла бы, пожалуйста, подождать, пока я выпью кофе, чтобы поумнеть? Я не могу проявлять смекалку без кофеина.
— Конечно. — Она смотрит на часы. — Даю тебе три минуты. Ровно столько, сколько я смогу воздерживаться от остроумия. Его так много, что оно имеет тенденцию прорываться наружу.
Я пью свой кофе. Табби пристально смотрит на меня. Телефон на моем столе перестает звонить, а затем, после секундной паузы, начинает звонить снова.
Табби ждет, пока звонок прекратиться, чтобы сказать: — Знаешь, когда я проводила свое исследование о Паркере, мне показалось действительно интересным, что он родом из Ларедо, штат Техас. Как и ты. И он ходил в среднюю школу Дж. Б. Александера. Как и ты.
Ее взгляд пронзителен. Когда я не отвечаю, она добавляет: — Если там что-то есть, мне нужно знать, Виктория. Я должна знать, на что обращать внимание. Твое имя теперь связывают с его именем в прессе, и если есть какая-то связь в прошлом, которую можно раскопать…
— Это он.
Удивленная Табби моргает.
— Он? Кто он?
Я опускаю голову и смотрю на нее.
— Он.
Ее губы приоткрываются, а глаза расширяются. Она шепчет: — Срань господня.
— Совершенно верно.
— Он знает, что это ты? Ты?
Когда я качаю головой, она облегченно вздыхает. — Значит, он не знает о…
— Нет. — Мой голос звучит жестко и остро, как лезвие бритвы.
Табби встает и медленно обходит стол. Глядя в окно на яркий утренний свет, она спрашивает: — Ты собираешься сказать ему?
— Не будь смешной.
Она поворачивается и смотрит на меня.
— Тогда в чем дело?
Я делаю большой глоток кофе. И через мгновение тихо произношу: — В справедливости.
— Другими словами, в мести.
Я продолжаю молчать. Хотя только на прошлой неделе отрицала Табби, что между мной и Паркером было что-то личное, я знала, что в конце концов она обо всем догадается. Но статья в Post — и во всех остальных газетенках — заставила меня действовать.
Может, так и лучше. Табби права. Ей нужно знать, с чем она имеет дело, если ей придется что-то скрывать.
Интересно, есть ли в прошлом Паркера что-то, что ему нужно стереть из памяти. Мне интересно, что это за пробел в его биографии, о котором мне рассказала Табби, — два загадочных года, когда он словно исчез с лица земли…
Теперь я понимаю, что мой предыдущий план влюбить его в себя и бросить был слишком простым. Мне нужно поднять ставку.
Мне нужно разрушить его жизнь.
Око за око, милый ублюдок.
— Табби, мне нужно, чтобы ты покопалась в его биографии поглубже. Выясни все. Зайди так далеко, как сможешь. Там должно быть что-то, что я могу использовать. Посмотри на его семью, в частности на его отца. Не может быть, чтобы он был чист. Просто принеси мне всё, что я смогу использовать. Всё, что угодно.
— Использовать для чего?
— Чтобы свести счеты.
Телефон начинает звонить снова. Я смотрю на экран и вздыхаю.
— Мне нужно ответить.
Я вижу, что Табби хочет сказать что-то еще, по тому, как неохотно она поднимается со стула. Чтобы избежать дальнейшего разговора, я беру телефон.
— Hola, mama. ¿Como estas?15
Из наушника доносится такой громкий поток ругательств, что я, поморщившись, отдергиваю его. Табби благоразумно вскакивает и спешит выйти из комнаты, закрыв за собой дверь моего кабинета.
Она и раньше слышала тирады моей матери. Поэтому знает, насколько это может быть плохо.
— Мама, пожалуйста, — говорю я по-английски. — Успокойся.
— Успокоиться? — возмущенно кричит она. — Ты говоришь мне успокоиться, когда я вижу в газете фотографию, на которой моя дочь целуется с самим el diablo16?
Я вздыхаю, закрываю глаза и потираю лоб. Ну вот, началось.
Она продолжает по-английски, акцентируя каждые несколько слов испанским ругательством.
— Ты видишь этого pendejo17 после стольких лет и не отрубаешь ему член, а целуешь его? Que chingados?18 Ты что, с ума сошла? Тебе следовало пристрелить этого puto19! Hijo de puta20 разрушил не только твою жизнь, Изабель!
Боль. Ярость. Стыд. Как же приятно осознавать, что твоя собственная глупость стала причиной такого хаоса. Такого количества разрушенных жизней.
Я шепчу: — Я знаю, мама.
— Твой отец, твой брат, я, Ева… Мы все пострадали из-за него! Пострадала вся наша семья! И ты больше всех! Сколько писем ты ему отправила, mija21, сколько раз ты пыталась сказать ему…
Я вскакиваю на ноги и с такой силой ударяю кулаком по столу, что монитор компьютера подпрыгивает.
— Мама! Я знаю!
Мама замолкает. В тишине комнаты все, что я слышу, — это звук моего собственного прерывистого дыхания.
Она тихо говорит: — Тогда скажи мне, что это был за поцелуй, Изабель. Скажи мне, что, по-твоему, ты делаешь. Потому что с того места, где я сижу, кажется, что ты делаешь то же самое, что и в пятнадцать лет: влюбляешься