Я не должна так долго смотреть, но не могу заставить себя отвести взгляд. В этом золотом свете Ян кажется почти неземным – нереальным, и очень… Очень красивым.
Сердце предательски сжимается.
Как можно чувствовать одновременно столько всего – нежность, тоску, радость, страх и даже раздражение?
Ян вдруг чуть поворачивает голову, и я поспешно отвожу взгляд, делая вид, что любуюсь закатом.
Но поздно.
Ян смотрит, чуть улыбаясь.
Не просто бросает взгляд – он смотрит пристально, изучает, словно тоже что-то пытается разгадать во мне.
В груди становится тесно.
Свет дня уходит, но что-то другое остаётся между нами – что-то зыбкое, неуловимое, но очень важное.
– Слушай, Иванова, ты меня извини, я… Я просто не думал, что ты такая обидчивая.
Выгибаю со скепсисом бровь.
– Это мало похоже на извинение.
– Как это? Я сказал волшебное слово!
– Попробуй ещё раз.
– Ладно, извини, – закатывает глаза Ян. – Я не должен был портить твое свидание.
– И? – Подначиваю.
– И не должен был позорить тебя перед соседями.
– И?
– Иванова!
– Я жду, – делаю короткий перебор пальцами по подбородку.
Ян недовольно вздыхает.
– И я не должен был тебя похищать.
Чуть помедлив, одобрительно киваю.
– Можешь же, когда хочешь. Ладно. Может быть, ты и не безнадежен.
Ян фыркает беззлобно.
И мы снова сидим в тишине. Только тихий шелест волн да редкие крики чаек нарушают покой. Ветер доносит солоноватую свежесть, спутывает мои волосы, легонько касается разгорячённой на солнце кожи.
– Слушай, Ян, Матвей сказал мне одну странную вещь, – решаюсь разорвать молчание.
– Какую? – Он бросает на меня мимолетный взгляд, однако вся его фигура заметно напрягается.
– Он сказал, что женщинам нельзя верить. Мне кажется, он ещё слишком мал, чтобы сделать такой вывод самостоятельно. Кто навязал ему эту мысль?
Ян замирает, затем отводит взгляд, снова устремляя его в сторону солнца.
Отпивает кофе. Задумчиво и механически выводит пальцем узоры на крышечке кофейного стаканчика.
Долго молчит.
А я долго жду.
– Когда мы с Даном были ещё пацанами, наш отец находился в постоянных разъездах. Деньги зарабатывал, бизнес поднимал, – наконец говорит Ян, а голос его становится тише, будто он говорит это не мне, а самому себе. – А наша мать… Она была холодной, депрессивной и с явным психопатическим расстройством. Запивала таблетки алкоголем, изменяла отцу, бросала нас с Даном одних. А отец все терпел, боялся её бросить – мало ли, что она могла с собой сделать. Да и, честно говоря, любил он её, как последний дурак. Любил до последнего своего дня. Однажды он вернулся домой из очередной командировки, а матери нашей след простыл. Сбежала. С очередным богатым любовником. И ничто её не остановило – ни дети, ни муж.
Он зло усмехается.
Сжимает челюсти так, что желваки ходят на скулах.
В груди что-то сжимается тугой пружиной.
Не столько из-за истории, сколько из-за того, как он её рассказывает. Без эмоций, будто повторяет давно выученный факт.
Но от этого она звучит ещё болезненней.
Подаюсь порыву и накрываю его руку своей.
– Ян…
Он не убирает её, только смотрит чуть растерянно на наши пальцы.
Его рука под моей – напряжённая и горячая.
– Ты больше не видел маму?
– Нет, и не переживаю по этому поводу. Я ей благодарен.
– Правда?
– Да. Благодарен за то, что преподала нам такой важный урок. С тех пор мы с Даном поняли, что женщинам доверять нельзя.
– А как же… Любовь?
Спрашиваю и сама себя ощущаю наивной дурой.
Разговаривать с Петровым о любви? Что может быть глупее.
– Все мои отношения с женщинами носят сугубо деловой характер. Даже если дело касается постели.
– Но я говорю не о постели.
– Ой, не буди лихо, Иванова!
– Чего его будить, оно никогда не спит, – смущённо улыбаюсь уголком губ и прячу руку в карман пиджака Яна. – Но ведь не все женщины такие, как твоя мать.
– Да уж. Скажи это Дану и Матвею. Мама Матвея тоже сбежала. Четыре года назад. Просто… Взяла и пропала внезапно. Поехала якобы в командировку в Питер и пропала. Даже на связь не выходила. Не удосужилась сказать своим, что уходит.
– А вдруг с ней просто что-то случилось?
– У Дана есть основания полагать, что у его жены был любовник. Он до сих пор разыскивает её. Не теряет надежды. Баран.
Я не знаю, что сказать. Мне больно слышать это. Больно осознавать, что эти трое мужчин настолько глубоко и больно обожглись, что теперь не способны доверять.
Ян вдруг подаётся ближе ко мне.
Легко, почти невесомо, поддевает локон у моего лица, задерживается на секунду, а затем мягко заправляет его за ухо. Кончики его пальцев касаются моей щеки оставляя за собой тонкую дорожку тепла.
Я замираю и почти не дышу.
– Это наша семейная черта и наше проклятье, – тихо говорит Ян, глядя прямо мне в глаза.
Голос его глубокий, хриплый.
И каждое слово он произносит, как нечто неотвратимое.
– Мы однолюбы до мозга костей, Юля. И если влюбились в одну женщину, то никогда уже её не отпустим.
Сердце пропускает удар.
В горле пересыхает.
Ян не двигается. Только его взгляд смягчается.
Что он хочет сказать этим? Это… про меня? Или просто рандомный факт о себе?
Я не знаю, как реагировать. Что-то трепетное, пугающее и сладкое разливается по телу.
– Это страшно, – шепчу я.
– Это неизбежно.
Мы смотрим друг на друга – долго, слишком долго. Между нами висит нечто неосязаемое, но ощутимое кожей.
– Ладно, хватит о грустном, – натягиваю на лицо утрированно-весёлую улыбку и отстраняюсь. – Помнишь про домашнее задание? Ты выучил стихотворение?
Ян качает головой, словно считав мой страх и разгадав в мгновение мою тактику.
– Demain, dès l’aube, à l’heure où blanchit la campagne, Je partirai. Vois-tu, je sais que tu m’attends… – Выдаёт без запинки.
Я усмехаюсь.
– Почему все выбирают именно его?
Ян пожимает плечами.
– Наверное, потому что оно первым вылезает в гугле по запросу «Стихотворение на французском».
– У тебя хорошее произношение. Почти нет акцента.
– Я учил по записи. Просто хорошо подражаю.
– Ладно, предположим. В следующий раз выбери что-то менее попсовое.
Он хмыкает.
– Например, такое? Parfois, je rêve d’un instant volé, Où nos regards se croisent sans parler…
Я замираю.
Я знаю это стихотворение.
И мне казалось, что знаю его лишь я одна. Потому что сколько ни спрашивала, сколько ни искала… Оно словно взялось из ниоткуда, чтобы принадлежать лишь мне одной.
– … Où le silence dit tout ce que je tais, Et que ton cœur comprend