Ян недоверчиво принюхивается и брезгливо кривит лицо.
– Что это?
– Лук и сахар. Бабушка всегда меня так лечила.
– Ты серьёзно намерена пичкать меня этим?
– Я серьёзно намерена поставить тебя на ноги. Я знаю очень много народных средств, и, уж поверь, это – меньшее из зол.
– Протестую, ваша честь, – выпаливает и упрямо смыкает губы.
– Петров, не будь ребёнком. Рот открывай.
Мотает головой.
Прищуриваюсь, мысленно отсчитывая до трёх.
Один.
Два.
Господи, дай мне сил и терпения!
Ян продолжает смотреть с упрямой усмешкой в глазах. Он, чёртов вредина, просто дразнит меня.
Три.
– Хорошо, – невозмутимо пожимаю плечами и встаю с кровати. – Лечиться не хочешь? Отлично. Тогда сам разбирайся.
Направляюсь к выходу из комнаты, зная, что он вот-вот сорвётся.
– Ладно, ладно! – С лёгкой паникой в хриплом голосе. – Юль, ну чего ты?
Останавливаюсь в дверном проёме, медленно оборачиваюсь.
– Согласен лечиться?
– Всё, как ты скажешь. Честное Петровское!
Недоверчиво хмыкаю.
Снова хватаюсь за луковый сироп, подношу ложку к губам Яна.
Он театрально закатывает глаза, сгорает от мнимого страдания, но покорно открывает рот. Морщится так, будто я заставляю его глотать неразведенный уксус.
– Фу… Мерзость. Иванова, в одной из своих прошлых жизней ты явно была королевским дознавателем. Таких изощренных пыток я раньше не встречал.
– Это мы ещё банки не ставили, – подмигиваю лукаво.
Ян откидывается на подушки, складывает руки за головой.
– А чем плоха версия с сексом?
– Какой тебе секс? У тебя температура и тахикардия. Не выдержишь.
– Можно мне самому выбрать, как умереть?
– Ещё слово – и ничего выбирать не придётся, я придушу тебя подушкой и прикопаю в школьном палисаднике. Хочешь?
– Хочу, – Ян почти мурлычет, закрывая глаза. – Хочу, чтобы ты заботилась обо мне вечно.
Тянусь к полотенцу. На его кипяточном лбу оно уже высохло почти, нужно менять.
– Забей, – ловит Ян моё запястье.
Тянет.
Потеряв баланс, приземляюсь рядом.
– Ян…
– Побудь со мной. Будь рядом, – трётся колючим подбородком о мою щёку. – Где твоё милосердие? Ещё немного побудь рядом, Иванова. И помолчи.
Горячий шёпот стелется по моей коже.
Замираю, боясь шевельнуться.
Потому что это слишком.
Слишком остро.
Слишком близко.
Слишком горячо.
У меня тоже жар, только иной природы.
Сильная рука прижимает меня к себе – ещё ближе, словно старается соединить наши два тела во что-то единое, нераздельное.
Под моей ладонью ритмично и мощно колотится его сердце, заставляя забыть обо всём, забить на условности, правила приличия, и просто ловить мгновение.
Закрываю глаза, позволяя себе на миг утонуть в этом всеобъемлющем тепле, идущем от мужского тела.
От него пахнет чем-то до боли привычным, родным.
И я боюсь сама себе признаться, насколько сильно мне это нравится…
Глава 20
Юля.
Из тёплых объятий Яна меня резко швыряет в вязкую темноту. Наугад шагаю вперёд, и тьма послушно расступается, разбегаясь в стороны. Пропускает меня охотно и даже гостеприимно, словно старается заманить поглубже, чтобы захлопнуть потом за моей спиной дверь.
В огромной мрачной комнате – одинокий стул.
Сажусь.
И картинка вокруг резко меняется.
Я даже не сразу понимаю, что это сон.
Всё вокруг кажется слишком знакомым и реальным: просторный класс, облупившаяся краска на дверях, запах мела и ароматы сдобных булочек из столовой. В лучах яркого осеннего солнца купается пыль, медленно оседая на старые, выкрашенные лаком парты.
Учительница литературы что-то вдохновенно рассказывает у доски. Биография… Пушкин? Нет, Лермонтов. Что-то про молодого поэта и дуэль, однако сосредоточиться на голосе учителя никак не выходит.
В висках гулко бьётся осознание совершенно чёткое: это сон.
Это всего лишь сон, но я отчаянно хочу, чтобы он закончился. Потому что даже несмотря на отсутствие здесь монстров и опасностей, страшных ловушек и кровожадных убийц, это место полно ужаса и боли лично для девочки Юли.
Я хочу проснуться. Должен быть способ.
Закрываю глаза, пытаюсь напрячь мышцы, пошевелить пальцами. Щипаю себя больно за коленку.
Ничего.
Я застряла здесь, в своём личном аду.
Взгляд мой растерянно блуждает по кабинету, пробегается по тетради, лежащей передо мной. Все поля усыпаны разноцветными сердечками и вензелями, нарисованными от руки.
Оборачиваюсь, и всё моё внимание привычно концентрируется вокруг одной единственной фигуры.
Ян…
Он ловко вертит ручку, пропуская её между пальцев так, что та делает целый круг и возвращается в первоначальное положение. Рукава рубашки Петрова закатаны до локтей, волосы растрепанны – опять, наверное, курил за школой, а потом сломя голову бежал на урок.
Сердце предательски сжимается и срывается в отчаянную тахикардию. Я снова чувствую себя семнадцатилетней наивной девчонкой – той, что смотрела на Яна издалека, запоминала каждую деталь его внешности и тут же отворачивалась, боясь, что он заметит мои многозначительные взгляды, полные ожидания и робкой надежды на ответные чувства.
Звонок отрывает меня от созерцания образа Петрова. Одноклассники, невзирая на просьбу учителя спокойно записать домашнее задание, подскакивают с мест.
– Таня, ты в столовку?
– Сначала англичанке занесу домашку, – перекрикиваются девчонки через ряд. – Займите очередь.
– Ладно!
Кучкой выходят из кабинета.
Мне никто не занимает место в очереди за школьной пиццей. Меня никто не ждёт.
У меня нет подруг.
Собираю свои разноцветные ручки, сгребаю со стола, подравнивая в ладони.
Внезапный толчок в плечо – роняю пенал, а все мои цветные ручки, текстовыделители и ластики в форме фруктов рассыпаются по полу.
– Юля-кривуля! – Раздаётся звонкий насмешливый голос позади. – У тебя руки из жопы растут!
Смех.
Громкий, неприятный, вибрирующий в стенках черепа.
Сжимая губы, опускаюсь на колени, чтобы собрать свои разбежавшиеся вещи. Ещё один толчок – кто-то из одноклассников, проходя мимо, грубо пихает меня в спину, и я ударяюсь локтем о ножку стула.
– Ну что ты, Кривуля? Ноги не держат? – Издевательский гогот.
Молчу.
В горле комок обиды, глаза жжёт, однако заплакать я себе не позволяю – только не сейчас, не перед ними.
– Твоё? – Появляется перед моими глазами ладонь с зажатыми в ней текстовыделителями.
Поднимаю голову.
Ян…
Он смотрит на меня без насмешки, без презрения. Его глаза – карие омуты, глубокие и тёплые. Я знаю их до мельчайшей детали. Могу по памяти нарисовать каждую крапинку в его медовых радужках.
Сердце, долбанув как следует о грудную клетку, замирает перепуганной пташкой.
– Спасибо, – хмурясь, отбираю свои вещи, сую в пенал.
Ян не уходит.
Смотрит, как я скидываю кучей в рюкзак учебники и тетрадь с разрисованными сердечками полями.
– Иванова, у тебя тут что-то застряло, – Ян протягивает ладонь.
Испуганно отстраняюсь, однако его пальцы успевают подцепить пару прядей