Когда пловец поднимается по ступенькам бассейна и выныривает из воды, я останавливаюсь как вкопанная.
Это как порно. По-другому это не описать. Было бы еще совершеннее, если бы я смотрела это в замедленном режиме, а на заднем плане играл бы дрянной саундтрек.
Пловец очень мускулистый, широкий в плечах и спине, но с узкими бедрами, которые подчеркивают объем его верхней части тела. На человеке менее пропорционального телосложения значительная мышечная масса заставила бы его выглядеть толстым и нескладным, но благодаря его росту и узкой талии он выглядит гармонично. Сила, идеально сочетающаяся с грацией.
Вода ручейками стекает по загорелой коже, струится по его спине и ногам. Мокрые черные плавки обтягивают его невероятно идеальную задницу. Даже его босые ноги идеальны, мужественны и смуглы, как орех, на фоне бледного бетонного бортика.
Пловец тянется за полотенцем, небрежно брошенным на один из шезлонгов у бассейна, и начинает вытираться, гибкий, как кошка. Я завороженно наблюдаю за ним. У него нет ни татуировок, ни шрамов, ни заметных волос на теле. Его девственная кожа совершенно безупречна и блестит, как отполированное дерево в утреннем свете.
Мой мозг и мои яичники полностью согласны: этот мужчина потрясающий.
Затем он оборачивается, замечает, что я смотрю на него через кованую железную ограду, окружающую бассейн, и кричит: — Доброе утро, сладкие щечки. Ты рано встала.
Конечно, это Коннор. Вселенная решила, что будет забавно наблюдать за тем, как я борюсь с сексуальным влечением к мужчине, которого большую часть времени хочется ударить. Естественно, когда я не хочу закатывать глаза от отвращения или брызгаться антибактериальным спреем, чтобы не подхватить один из опасных штаммов венерического заболевания, которое он, вероятно, переносит.
То, как кровь приливает к моему лицу, на самом деле приносит облегчение, потому что это отводит часть крови, которая пульсировала у меня между ног.
— Доброе утро, морпех, — холодно говорю я. — Только что вернулся из стрип-клуба? Понадобилось немного хлорки, чтобы избавиться от всего этого радужного блеска и духов из дешевого магазина?
Он улыбается, набрасывает полотенце на плечи и неторопливо подходит ближе к забору. Свет падает на серебряную цепочку у него на шее, отражаясь от жетонов. Я стараюсь не смотреть на его живот, потому что почти уверена, что у него кубики пресса, и мне не хочется пялиться.
Еще больше, чем уже пялюсь.
Не обращай внимания на его торчащие соски, не смотри, какие они идеальные, и на всей его великолепной груди нет ни единого выбившегося волоска.
С внутренней стороны забора посажен бордюр из низких кустарников. Коннор останавливается прямо перед ним. Он проводит рукой по своим мокрым волосам, откидывая их с лица. Я подавляю желание рассмеяться, потому что это простое движение невероятно эротичное, а я — самая большая идиотка на свете.
Его взгляд скользит по всему моему телу, по моей пропитанной потом футболке и маленьким нейлоновым шортам для бега. Его улыбка гаснет. Мускул на его челюсти напрягается. Другим тоном, чем несколько мгновений назад, он говорит: — Мы должны быть в пути в течение часа. Я говорил с Мирандой. Она ожидает нас к…
— Я буду готова, — произношу я равнодушно. — Встретимся у машины через тридцать минут. — Я поворачиваюсь и ухожу, пытаясь убедить себя, что действительно не чувствую тяжесть его взгляда на своей спине, пока иду.
* * *
Я резко просыпаюсь ближе к вечеру от боли в шее и учащенного сердцебиения. Мне снилось, что я падаю с огромной высоты, ледяной ветер рвет мою одежду и треплет волосы, а воздух такой разреженный, что поглощает мои крики, как только они слетают с моих губ.
— Ты дергаешься во сне, как собака, — говорит Коннор с водительского сиденья.
Я бормочу: — Мне приснился кошмар. Мне снилось, что я — это ты.
Он усмехается.
— Оу. Я тебя уже раздражаю? Ты только что открыла глаза.
— Ты раздражаешь меня, даже когда дышишь. Где мы?
— Недалеко от Альбукерке.
Я удивлена.
— Уже в Нью-Мексико? Мы неплохо продвигаемся.
Я тут же сожалею об этом, когда Коннор улыбается и говорит: — Конечно. Я же за рулем.
— Боже. Жаль, что высокомерие не причиняет боли.
Еще одна ошибка, потому что это заставляет Коннора громко рассмеяться.
Я выпрямляюсь, провожу руками по лицу и делаю глоток воды из пластиковой бутылки, которая стоит в подстаканнике между сиденьями. Сразу после того, как я проглотила воду, я понимаю, что этой бутылки не было, когда я засыпала. Должно быть, ее поставил сюда Коннор.
Для меня?
Он говорит: — Извини, что там нет льда или лимона.
Он вспомнил, что я заказала их к воде в баре в Вашингтоне. Неуверенная, что с этим делать, или в том, что Коннор предвидел, что я, возможно, захочу пить, когда проснусь, я возвращаю бутылку в подстаканник без комментариев.
Проехав еще несколько миль в тишине, я спрашиваю: — Так какой у нас план?
Темные брови Коннора приподнимаются. Он бросает взгляд на меня.
— О, теперь Снежная Королева хочет обсудить планы?
Я испускаю долгий, полный боли вздох.
— Твои родители когда-нибудь просили тебя сбежать из дома?
Он снова смеется. Это громкий, непринужденный смех, глубокий и естественный. Вопреки себе, я улыбаюсь.
— Нет, — говорит он, — хотя я дал им для этого достаточно оснований.
Я заинтригована.
— Правда? Сильный, умный, отважный, популярный герой, звезда собственной сказки, не был идеальным маленьким мальчиком?
— Ты забыла, что он еще и красавчик, — говорит Коннор с невозмутимым видом.
Я выпаливаю в ответ: — Красавчик? Ты выглядишь как на фотографии «до».
Он изображает возмущение.
— Ты что, издеваешься надо мной?
Я улыбаюсь и произношу: — Если бы у тебя был еще один мозг, ему было бы одиноко.
После этого ситуация стремительно выходит из-под контроля, и, хотя мы оба сохраняем невозмутимое выражение лица, это чертовски весело.
— Да, а у тебя такая большая голова, что ты не влезаешь в свои футболки.
— Мы все произошли от обезьян, морпех, но ты продвинулся недостаточно далеко.
— Просто помни, что Иисус любит тебя, сладкие щечки, но все остальные считают тебя занозой в заднице.
— Если бы мозги были динамитом, тебе бы не хватило их даже на то, чтобы высморкаться.
— Хa! Может, если бы ты съела немного своей косметики, то стала бы красивой изнутри.
— Ты когда-нибудь задумывался,