Моя последняя связная мысль: Я в полной заднице.
Ее киска сжимается вокруг моего члена один раз, потом еще. Ее тело напрягается. Табби резко втягивает воздух через нос. Я провожу рукой по ее ягодицам, нахожу тугой, сморщенный бутончик между ними. Когда я глажу его, она вздрагивает и издает звук, похожий на мольбу.
Я слегка надавливаю. Ее тело раскрывается мне навстречу. Я надавливаю сильнее, погружая палец по костяшку, и Табби сжимается вокруг моего члена.
Я пытаюсь удержаться, отчаянно желая испытать всё это еще хоть раз, потому что знаю, что завтра всё это исчезнет, но мое тело безжалостно подталкивает меня к мучительному финалу, и всё, что я могу сделать, — это беспомощно плыть по волнам удовольствия, которые накрывают меня, разбиваются и уносят в небытие под раскаты грома в ушах и сдавленный крик ее имени на моих губах.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТЬ
Коннор
Ближе к рассвету дождь прекратился. Я проснулся и услышал, как стихает ветер, и послышались звуки наступающего нового дня: щебетание птиц, приглушенный шум голосов в коридоре, низкий гул мусоровоза, громыхающего по улице…
За окном мир приходит в движение, но здесь, в этой темной комнате, на этой теплой, смятой постели, я буду заставлять время стоять на месте столько, сколько смогу.
Табби тихо лежит рядом со мной. Ее голова покоится у меня на плече, она крепко спала всю ночь. Теперь, с первыми лучами солнца, ее дыхание меняется. Тихо вздохнув, она прижимается ко мне. Ее глаза открываются. Сонно моргая, она смотрит на меня, и у меня сжимается сердце от простого удовольствия видеть, как Табита просыпается в моих объятиях.
Ее застенчивая улыбка развязывает узел беспокойства у меня в животе. Я не знал, как это будет, убежит ли Табби в ужасе или преисполнится сожаления, но она так мило улыбается мне, что я отпускаю тревогу и нежно прижимаюсь губами к ее губам.
— Доброе утро.
— Доброе утро. — Ее голос звучит сонно и ласково. — Полагаю, я должна поблагодарить тебя за мой невероятный ночной сон.
Сдавленность в груди перерастает в боль, и я с удивлением понимаю, что это счастье. Я не могу придумать, что сказать, кроме хриплого «пожалуйста».
Она долго молча смотрит на меня, а потом обхватывает пальцем цепочку у меня на шее и, используя мои жетоны как поводок, тянет меня вниз.
Затем мы целуемся. Медленные, восхитительные поцелуи, в которых нет места ни времени, ни восходящему солнцу, ни всему, что нас ждет. Ее руки скользят по моей шее. Наши ноги переплетаются. И я возбуждаюсь.
С тихим смехом Табби говорит: — Ты ненасытен.
— Да. — Это слово застревает у меня в горле. — Для тебя.
Она проводит кончиком пальца по контуру моих губ. Ее прикосновение нежное, задумчивое и оно вселяет в меня надежду. Надежду, которая разбивается вдребезги, когда Табби говорит: — Итак, наша единственная ночь подошла к концу.
Я сглатываю. У меня нет слов, чтобы описать свои чувства, и нет способа отрицать очевидную правоту ее заявления, поэтому я вообще ничего не говорю.
С такой невинной нерешительностью, что у меня чуть сердце не разорвалось, Табби спрашивает: — И… что ты думаешь?
Застонав, я опускаю голову и прячу лицо у нее на шее.
Ошибочно приняв мое желание за что-то другое, она напрягается.
— Прости. Это было глупо с моей стороны…
— Мне это понравилось. Каждая минута, — говорю я хрипло, уткнувшись ей в шею, чтобы она не увидела дикого голода в моих глазах. Я боюсь того, что она может сделать, если увидит, как сильно я хочу ее удержать. Как сильно я хочу, чтобы она была моей.
Напряжение покидает ее тело. Через некоторое время она тихо говорит: — Еще рано.
Я поднимаю голову и смотрю на нее. Ее щеки заливает румянец. Она опускает ресницы.
Табби поясняет свои намерения, без слов прижимаясь ко мне бедрами.
— И это я ненасытный? Ты сама такая же, — дразню я ее, невероятно довольный. Я радуюсь еще больше, когда она повторяет мои слова, сказанные несколькими минутами ранее, с улыбкой, которая становится еще прекраснее, потому что она искренняя.
— Да. Для тебя. А теперь займись со мной любовью, пока не сказал какую-нибудь глупость и не испортил момент.
С радостью в сердце, с твердым членом и головой, полной идей, я подчиняюсь.
* * *
После этого я погружаюсь в сон. А когда просыпаюсь несколько часов спустя, я обезвожен и дезориентирован….
И один.
— Черт, — бормочу я, вскакивая с кровати. Беру часы с комода и смотрю на время. Уже поздно, намного позже, чем я думал. Я натягиваю штаны, через голову надеваю чистую футболку, затем часы на запястье и засовываю ноги в ботинки. Я уже собираюсь позвонить в комнату Табби, как вдруг замечаю записку на полу возле двери.
С бешено колотящимся сердцем я хватаю ее. И прочитав содержимое стону.
Морпех,
Чтобы избежать еще более неловкой совместной поездки в Лос-Анджелес, я уехала первой. Не за что. И спасибо тебе. Даже писать это до смешного неловко, что только убеждает меня в том, что я поступила правильно, уехав. Мой номер телефона указан ниже. Скорее всего, он у тебя уже есть, ведь ты «навел обо мне справки», но на всякий случай. Он будет выключен, пока я не доберусь до Лос-Анджелеса. Напиши мне адрес работы.
Как ты и сказал, мы оба профессионалы, так что я знаю, что могу доверять тебе и ты больше об этом не упомянешь.
Кстати, я тоже не буду.
T.
Было бы еще хуже, если бы Табби подписалась «С наилучшими пожеланиями».
Я снова ругаюсь, провожу рукой по лицу, а затем комкаю записку и бросаю ее на пол. В ярости я смотрю на нее несколько секунд, но затем тяжело вздыхаю и поднимаю ее. Разглаживая складки, я аккуратно складываю записку и кладу в бумажник.
Затем собираю остальные вещи в спортивную сумку и ухожу.
* * *
Я прилетаю в Лос-Анджелес одиннадцать часов спустя, перевозбужденный от кофеина и чертовски нервный. Как и обещала, Табби весь день не включала телефон. Я набирал ее номер не меньше десяти раз, и с каждым разом, когда я слышал монотонный электронный голос на автоответчике, предлагающий мне оставить сообщение, мое раздражение нарастало. Сообщение я так и не оставил.
Наконец, с одиннадцатой попытки, она берет трубку. Ее