Меня охватывает легкий трепет от его признания.
— Тогда почему?
— Потому что ты чертовски многого мне не рассказываешь, и этот недостаток знаний может поставить под угрозу мою работу.
— Мы это уже обсуждали.
— Давай повторим это еще раз.
После долгой, напряженной паузы я говорю: — Нет.
Его руки разжимаются. Коннор делает шаг ко мне. Я делаю шаг назад.
— Почему нет? — спрашивает он, и его голос — бархатная тьма.
Мое сердце начинает биться быстрее. Я не боюсь его, меня пугает его напор. Его близость. То, что я отчетливо помню, какой он издает звук, когда кончает.
Я облизываю губы.
— Потому что это не твое дело.
Это неправильные слова. Коннор замирает на месте с выражением недоверия на лице. Он медленно качает головой.
— Не делай этого. Не притворяйся, что ничего не было.
У меня раскаляются уши.
— У нас был уговор. Одна ночь, помнишь? Одна ночь, чтобы выбросить это из головы, и тогда мы бы никогда больше об этом не упоминали.
Он мягко поправляет меня: — Одна ночь и одно утро.
От того, как Коннор смотрит на меня, мои соски твердеют и между ног разливается жар. Я ничего не могу с собой поделать, мое тело реагирует на этого мужчину так, как никогда раньше. Я как наркоманка, а он — как шприц, полный героина, и, хотя я знаю, что не должна этого хотеть, я хочу.
Должно быть, он что-то заметил в моем взгляде, потому что его темные-претемные глаза становятся еще чернее. Он делает еще один шаг ко мне.
— Коннор, — предупреждаю я, отступая.
— Да, Табита?
«Я собираюсь прикасаться к тебе везде, Табита. Везде, где я захочу, везде, где мне заблагорассудится».
То, как он произносит мое полное имя, с каким сексуальным подтекстом, заставляет мое сердце биться чаще. Я отступаю еще на шаг, пока не упираюсь спиной в дверь.
Коннор приближается. Поднимая руки, он упирается ладонями в дверь по обе стороны от моей головы и наклоняется близко к моему лицу.
— Ты собиралась что-то сказать.
— Ты сказал, что мы оба профессионалы. — Я пытаюсь говорить строго, но у меня не получается. Слова звучат как хриплый шепот, они скорее похожи на «подойди ближе», чем на «держись подальше».
— Так и есть. И я спрашиваю — как профессионал профессионала — каковы были твои отношения с Сёреном Киллгаардом, чтобы я мог понять, какое удовлетворение получу, посадив этого ублюдка в тюрьму.
Он предает сам себя. Мгновение назад Коннор сказал, что это ради того, чтобы не поставить под угрозу работу. Я с удивлением обнаруживаю, что протягиваю руку и касаюсь его лица. Он замирает, когда мои пальцы дотрагиваются до его кожи. Его дыхание становится прерывистым. Я вижу, как бьется пульс у него на шее.
Дрожащим голосом я говорю ему правду.
— Я была единственным человеком, который когда-либо говорил ему «нет», и он наказал меня за это.
Коннор накрывает мою руку своей. Если мне не показалось, в его голосе слышится надежда.
— Ты ведь не была в него влюблена?
Мне хочется рассмеяться. Или, может быть, меня стошнит.
— Любовь? Есть вещи гораздо сильнее любви, Коннор.
Его глаза светятся от эмоций.
— Я думал, что нет ничего сильнее любви.
Не задумываясь, я выпаливаю: — Страх. Ненависть. Отвращение к себе. То, как твой собственный разум может предать тебя, если надолго оставить его в одиночестве и темноте.
Коннор берет мое лицо в свои руки и смотрит на меня сверху вниз, его брови сведены, выражение чего-то похожего на ярость омрачает его лицо.
— Что, черт возьми, он с тобой сделал?
Охваченная стыдом, я закрываю глаза и шепчу: — Он поднес зеркало к моей душе и показал мне, как она выглядит.
Через некоторое время Коннор говорит: — Открой глаза.
Я подчиняюсь ему и беспомощно стою, дрожа всем телом и чувствуя, как мое сердце вот-вот выскочит из груди.
— Давай пока отложим вопрос о Сёрене. Я хочу заключить новую сделку.
Я не могу говорить и едва могу дышать. Я жду, и мои нервы натянуты до предела, как миллион кричащих восклицательных знаков.
— Давай продлим одну ночь до недели.
Мое дыхание вырывается из груди. Он говорит об этом так рационально. Так по-деловому. Так просто, хотя на самом деле всё совсем не так.
— Ты сказал, что не смешиваешь бизнес с удовольствием. Никогда. — Мне неприятно возвращать ему его же слова, но это должно быть сказано.
— Я действительно так сказал, — признается Коннор, кивая. — Потому что раньше я так не делал. Но в нашем случае я готов нарушить свои правила.
Его большие пальцы нежно поглаживают мои горящие щеки. Почему он должен делать это именно сейчас, быть таким невыносимо нежным, когда я пытаюсь сосредоточиться на всех причинах, по которым его просьба безумна?
— Это ужасная идея, — говорю я. — И будет слишком отвлекать.
— Я в курсе.
Он в курсе, но, очевидно, ему все равно. Его лицо приближается к моему. Я начинаю чувствовать легкое отчаяние.
— Я не уверена, что ты мне нравишься.
Его губы изгибаются. В глазах мелькает едва заметное веселье.
— Я не уверен, что могу тебе доверять.
Туше.
Я кладу руку ему на грудь и толкаю.
— Я подумаю об этом.
— Ты подумаешь об этом, — медленно повторяет он.
— Коннор. Мы в женском туалете…
— Ты бы предпочла мужской?
— Я измотана, голодна и борюсь с очень мрачными внутренними демонами. И всё это в десяти футах от ряда туалетов. Едва ли это располагает к романтике.
— Ты хочешь романтики? — тихо спрашивает Коннор, беря меня за руку. — Или этого?
Он прижимает мою руку к своей промежности. Под моими пальцами член твердый, как скала.
Мое терпение лопается.
Всё мое первоначальное раздражение по отношению к нему, вся моя первоначальная оценка его характера, заключавшаяся в том, что большая часть его умственных способностей сосредоточена в трусах, возвращаются с новой силой. Я отшатываюсь от него, вырываясь из его хватки.
— Боже! Ты всего лишь… гигантское… животное!
Его челюсть напрягается. Он складывает руки на груди, выпрямляется во весь свой внушительный рост и смотрит на меня сверху вниз.
— Ты непостоянная штучка, не так ли, сладкие щечки?
Сладкие щечки. Не «милая», не «принцесса» и даже не Табби — насмешливое обращение «сладкие щечки», которое, как он знает, я терпеть не могу.
У меня такое чувство, будто из меня вышибло дух. Как будто он только что ударил меня прямо в грудь.
Наблюдая за моим лицом, Коннор кривит рот в