«Процесс Шестнадцати» позволил публике узнать два взгляда революционеров на террор. При этом обществу едва ли было известно, что ни та ни другая точка зрения не соответствовали представлению о терроре остававшихся на свободе народовольцев, продолжавших практиковать его как средство политической борьбы. Процесс «первомартовцев» дал возможность высказаться по поводу этой проблемы другим лицам. Двое из них, хотя и были непосредственными исполнителями террористического акта (Н.И. Рысаков, бросивший первую бомбу, и Т.М. Михайлов, бывший одним из «метальщиков»), вряд ли могли выступить в качестве «экспертов» в вопросе о терроре. Рысаков только повторял основные тезисы партии: террор служит, «во-первых, для охранения революционного движения; во-вторых, для того, чтобы доказать народу силу и тем “высоко держать свое знамя и доставить ему обаяние”; в-третьих, как ответ на строгие репрессивные меры правительства», от себя же добавлял, что цареубийство должно было стать «выходом из общего натянутого и тягостного положения, единственным средством создать новые, удобнейшие условия жизни и деятельности социалиста как деятеля во имя блага народа» [369]. В последнем слове Н.И. Рысаков вообще заявил, что «систематизированный террор всецело отрицает» и в этом присоединяется к Г.Д. Гольденбергу [370]. Тимофей Михайлов и вовсе утверждал, что террор служит для охраны рабочих от шпионов, «избиения не любимых рабочими мастеров» [371]. Иную точку зрения пытались донести до публики лидеры партии А.И. Желябов и С.Л. Перовская. Первый отказался от защитника, чтобы постараться произнести на суде программную речь. Пытаясь, вопреки одергиваниям сенатора Э.Я. Фукса, обрисовать историю революционного движения, А.И. Желябов доказывал, что переход к террору был вынужденным, партия «не всегда действовала метательными снарядами» и, если бы представилась возможность, партия отказалась бы от террора [372]. Опровергая, с одной стороны, показания Г.Д. Гольденбер-га, а с другой — взгляды Н.А. Морозова, за которые партия не несет ответственности, А.И. Желябов убеждал, что деятельность «Народной воли» не следует сводить только к террору: конечной целью был «насильственный переворот путем заговора» [373], а террор — только средством. С.Л. Перовская могла добавить к этому только то, что упорство в покушениях на жизнь императора «было вызвано убеждением, что усопший Государь никогда не изменит ни своего отношения к партии, ни своей внутренней политики» [374].
Таким образом, обвиняемые двух народовольческих процессов высказали разные мнения о сущности и причинах террора. С одной стороны, все они в той или иной мере повторяли точку зрения, сложившуюся в среде революционеров: переход к террору был вынужденным, он был вызван жестокими репрессиями правительства. Расхождения начинались уже в определении целей: А.А. Квятковский и С.Г. Ширяев утверждали, что террор является средством возмездия и охраны, а не методом достижения конечной цели партии. Г.Д. Гольденберг добавлял к этому, что убийства «заменяют свободное слово», а обнародованная программа партии, которую в основном повторял Н.И. Рысаков, видела в терроре средство, позволяющее «подрывать престиж правительства» и вырабатывать революционные силы. Далее, если Г.Д. Гольденберг практически абсолютизировал значение террора в деятельности партии, то остальные подсудимые, напротив, старались доказать, что «Народная воля» отнюдь не партия террористов и что политические убийства и цареубийство никогда не были для нее самоцелью.
Материалы процесса «первомартовцев» позволяли услышать еще один голос — присяжных поверенных, выступавших в какой-то мере представителями общества [375]. Защитниками подсудимых на процессе «первомартовцев» стали А.М. Унковский (адвокат Н.И. Рысакова), К.Ф. Хартулари (Т.М. Михайлова), А.А. Герке 1-й (Г.М. Гельфман), Е.И. Кедрин (С.Л. Перовской), В.Н. Герард (Н.И. Кибальчича), ранее принимавшие участие в других народнических процессах. Каждый из защитников начал свою речь с оправдания, почему, несмотря на «ужас» преступления 1 марта, он решается сказать слово в защиту подсудимого. Защита шла примерно по одной линии, которую определил А.М. Унковский: не защищая «злодеяния», защитить «только лицо, которое его совершило» [376]. Все адвокаты стремились найти в характере обвиняемых, в обстоятельствах их жизни что-то, что могло хоть отчасти смягчить их вину. При этом на первый план вышел вопрос, каким образом молодые люди превращаются в революционеров, а затем в террористов. Ответ был в общем традиционным: само общество порождает этих людей. В нем отсутствуют «нравственные принципы», «семейные начала», утверждал А.М. Унковский [377]. О том же, ссылаясь на московскую речь Александра II, говорил защитник Г.М. Гельфман: равнодушие семьи и общества к молодежи ведет к ее «одичанию», а затем и к скамье подсудимых [378]. Присяжный поверенный В.Н. Герард добавил к этому излишне суровые административные меры, которые были направлены на обвиняемых предыдущих политических процессов [379]. Защитник С.Л. Перовской утверждал, что ее по «скользкому пути» заставила пойти административная ссылка [380].
Стараясь найти для своих подзащитных смягчающие вину обстоятельства, присяжные поверенные касались в основном их личной деятельности, не затрагивая партии или проблемы террора. Единственным исключением был В.Н. Герард, который, во-первых, попытался ответить на вопрос, «откуда может являться террористическая партия в России» [381], а во-вторых, доказать, что его подзащитный Н.И. Кибальчич террористом не является. Ответ на первый вопрос был прерван первоприсутствующим сенатором Э.Я. Фуксом, попросившим адвоката «не утомлять» Особое присутствие «излишними подробностями» [382]. Представленная адвокатом аргументация по второму вопросу очень интересна, так как позволяет выявить некий стереотип в восприятии террориста, которому, как утверждал В.Н. Герард, Н.И. Кибальчич не соответствовал. Ссылаясь на найденную у подсудимого рукопись «Переходное положение для земства», он утверждал, что настоящий террорист не стал бы писать о таком вопросе, потому что «для террориста никакой администрации не нужно: для него нужна полная нивелировка всего» [383].
Материалы судебных процессов, публиковавшиеся во всех центральных и местных газетах, были важным источником информации о терроре 1879–1881 годов для представителей русского общества. Даже в том случае, когда публиковались только обвинение и приговор, они давали возможность следить за развитием событий. Гораздо большее значение, разумеется, имели стенограммы народовольческих судебных процессов. Суд был своеобразным состязанием «Народной воли» и правительства за право толковать происходящие события в желаемом каждой из сторон ключе. Разумеется, правительство имело в этом случае больше возможностей: оно не только представляло свою позицию через формулировки обвинительного акта, приговора, а также — во время процесса «первомартовцев» — речи обвинителя, но и существенно ограничивало возможность высказаться для террористов, печатая их речи с купюрами, пропуская зачитывавшиеся на процессе программные документы партии. Тем не менее народовольцы могли использовать скамью подсудимых в качестве трибуны, чтобы предложить обществу свой взгляд на происходящее. Судебный процесс давал возможность влиять на мнение более широкой аудитории, чем та, что была у подпольной литературы. Голос общества, представленного на процессах присяжными