Разномастное оружие, что собрал с горцев, свалил в кучу и увязал на вьючных лошадях вместе с иностранными винтовками. Попался один интересный немецкий штуцер хорошей выделки — именно из него мне снесли папаху. Нашлось несколько достойных кинжалов и две булатные сабли. Немного денег: в кредитных билетах и серебром, всего рублей сорок, да пара турецких золотых монет. Больше всего порадовали простенькие карманные часы в латунном корпусе, в рабочем состоянии.
Уже стемнело, и рваться в станицу на ночь глядя смысла не было. Я еще раз проверил раненых — все были крепко связаны. Сам устроился неподалеку, в тени, а пленных освещал костер. Ночь прошла спокойно, удалось чуть отдохнуть, но не поспать, к сожалению. Дважды пытались освободиться, однако пара хороших пинков в живот проблему решила.
На рассвете тела перебитых горцев заставил живого варнака погрузить на лошадей и как следует привязать. Потом он же помогал раненым рассаживаться, а я проверял, как те связаны.
Стал выводить свой караван из балки. Вместе с моей Звездочкой вышло одиннадцать лошадей. Шли осторожно, пока в двух верстах от стоянки не нашли удобный пологий подъем.
— Ну, поехали, барышни, — тихо сказал я, хлопнув ближайшую ко мне горскую лошадку по шее.
Балка быстро осталась позади, сменившись знакомыми складками местности. Мы уже почти два часа медленно тянулись к станице, приходилось все время проводить разведку с воздуха. Хан, не переставая кружил над головой. Верстах в четырех от станицы сапсан подал мне сигнал. Я быстро перешел на его зрение буквально секунд на десять. Такой короткий прием мы с ним за последнее время уже неплохо отработали. Конечно, каждый раз, когда возвращался в свое тело, голова немного кружилась, но к этому я уже привык.
Впереди показалось облако пыли. Через пару минут на нас вышел разъезд: шестеро казаков, двое впереди, остальные держались чуть дальше.
Старшего признал сразу — это был урядник Егор Андреевич Урестов. Они притормозили, разглядывая мой караван. Картина для казаков была, мягко говоря, необычная, учитывая мой возраст.
— Здравы будьте, казаки, — поздоровался я.
— И тебе поздорову!
— Ну ни хрена себе, — присвистнул один, Семен Греков. — Гришка, ты что, аул с боем взял?
— Ничего я не брал, Семен, — буркнул я. — Они сами. Сами выскочили, сами угрожали, ну и постреляли малость, — поправил я простреленную папаху.
Урестов прищурился. Ему было около сорока, крепкий, жилистый, в добротной походной черкеске.
— Значит, Григорий, постреляли, говоришь, малость? — приподнял он правую бровь.
— Так точно, Егор Андреевич. Это все эти супостаты. Я так, мимо проходил, в балке цветочками любовался, а они налетели.
Казаки заржали, услышав мои байки.
— Помогите, братцы, до станицы добраться. Вроде недалеко осталось, но одному с таким табуном непросто управиться, — сказал я.
Казаки переглянулись. У одного глаза загорелись, когда он заметил поклажу.
— Ты чего там нагрузил на лошадей?
— Трофеи. Оружие, в основном, — подтвердил я. — Долго рассказывать, в Волынскую надо спешить, дело к атаману имеется.
— Ладно, — сказал урядник. — Отправляемся.
Двое казаков, по приказу Урестова, тут же поскакали вперед — предупредить атамана. Мы с остальными распределили лошадей и повели караван. Так двигаться было куда легче и шустрее.
По дороге я отвечал на многочисленные вопросы, но в детали не вдавался. Особенно молчал про связного Лапидуса в Пятигорске и про Волка.
До станицы добрались вскоре. У въезда нас ждали. Станичные пацаны моего возраста и помладше вынеслись гурьбой навстречу. Взять такой полон, да еще и с добычей — случай не рядовой.
На выезде торчала пара казаков, кто-то из баб выглядывал из-за плетней. Пацаны, было, выскочили на дорогу, но, когда увидели связанного горца и тела, их будто ветром сдуло.
— Мамка, гля, горцы! — завопил пацаненок лет десяти. — Настоящие!
— Домой марш, — тут же он получил подзатыльник от какой-то бабы.
Караван потянулся по улице к станичному правлению. Станичники высыпали поглядеть на эту процессию.
У крыльца правления уже стоял сам Гаврила Трофимович. Видно, его предупредили заранее. Черкеска сидит ладно, папаха на голове, усы встопорщены, только взгляд серьезный и настороженный.
— Гришка, — сказал он, не повышая голоса. — Я так понимаю, ты у нас опять за свое…
— Как-то само вышло, — вздохнул я. — Балка, варнаки, горцы. Других-то вариантов и не было.
Урестов сухо доложил, что разъезд лишь принял караван и довел до станицы. Гаврила Трофимович кивнул.
— Ладно, — сказал он. — Пленных — в холодную. Раненых осмотреть и перевязать.
— Сделаем, атаман, — откликнулись двое казаков по правую руку от него.
Живых пленников и покойников стали отвязывать. Горцы молчали, сжав зубы, озирались по сторонам. Варнак, которого я ранил, был без сознания, а живой все косил глазами по сторонам.
Я спрыгнул со Звездочки, похлопал ее по шее и привязал к коновязи.
— Гришка, сорвиголова, — снова окликнул меня атаман. — Ступай в управу, поведаешь, что ты вытворил.
В правлении в этот раз было многолюдно. За столом — сам Строев. Справа от него — подъесаул Филипп Остапович Ненашев, широкоплечий, седой, с лицом, будто из дуба вырезали. Слева — хорунжий Данила Сидорович Щеголь, помоложе, глаза живые, с хитринкой. Чуть поодаль сидел писарь Дмитрий Гудка, с пером в руках и чернильницей возле локтя.
Я уселся на лавку напротив, снял простреленную папаху, положил рядом.
— Ну, рассказывай, — сказал Гаврила Трофимович. — С самого начала, как из станицы уехал. Да гляди, все выкладывай, как на духу.
Я стал обстоятельно рассказывать. Зачем вообще поперся в балку, как заметил варнаков. Про наблюдателя на гребне, про Волка, лавочника Лапидуса, про то, как троих оставили дожидаться горцев. Как застал их врасплох. Казаки слушали внимательно. Щеголь пару раз криво усмехнулся, Строев топорщил усы, когда речь зашла о доставке оружия горцам.
Потом я перешел к главному:
— В грузе, — сказал я, — восемь английских Энфилдов, четыре Лоренца австрийских и четыре кавалерийских карабина. Все капсюльные, нарезные, в хорошем состоянии. К ним — больше тысячи бумажных патронов и до двух тысяч капсюлей. Порох, пули. Снял еще кучу разномастного оружия, немного денег.
Писарь тихо шуршал пером, хорунжий хмыкнул:
— Знатно ты погулял, Гриша, — заметил он.
Я только пожал плечами.
— Про Волка давай еще раз, — попросил атаман. — Как ты говоришь, зовут его?
— Про то мне неведомо, — покачал я головой. — Может,