Я тут покумекал. Один только способ есть, как гвидово зелье в чудище поместить. И окромя него ничего мы не придумаем.
А в последнее время что-то и со службой не то, и в трусости меня упрекают, а это старому воину терпеть невмочь. А я лишь хочу, чтоб по уму все было, чтоб без лишних жертв.
Добро бы еще жена была да детей мал-мала… Но дома ждут только вино и старость. Может, в другой жизни найду любовь и счастье. А из этой хочу уйти красиво, как подобает воину.
Посему полагаю, что жизнь Питера Одноглазого гораздо нужней моей и приношу себя в жертву в надежде, что поступок сей оценен будет по достоинству.
Жаль, больше не отведать мне твоего сказочного жульена, Гвидо.
А вы, ваша светлость, оруженосца себе помоложе да порасторопнее найдите.
Бывайте, други. Не поминайте лихом!
За сим остаюсь вечно ваш
Бертран Парти́к.
Мех, в который повар перелил зелье, валялся пустой. Лошади Бертрана среди остальных не было. Закари, Гвидо, Конрад и еще с десяток всадников поскакали в сторону худой лесной речки неподалеку, где, по всей вероятности, должен был заночевать анкелодаг.
На земле в луже какой-то отвратительной на вид зеленой массы лежал голый Питер и медленно моргал единственным глазом. В нескольких метрах валялись обезглавленные тела Бертрана и его лошади.
— Это он из-за меня… — Закари протянул руку в сторону оруженосца. Голос и рука его дрожали.
— Не кори себя, — обнял его Гвидо, — за тобой вины нет. А Бертраша — герой. Он хороший способ придумал, другого все равно не было. Надо, чтобы бард какой-нибудь песнь о нем сложил.
28. День 17-й
И снова 32/08 очнулся от гипносна с неприятным чувством. Кроме потери друга и оруженосца он понес еще одну досадную, практически невосполнимую потерю. Произошло следующее. После смерти Бертрана и спасения Питера они отметили и то и другое и изрядно напились. Закари соблазнил одну бой-бабу из отряда Одноглазого. Она была очень привлекательна, похожа на победительницу конкурса красоты среди амазонок. Но какого же было его разочарование… По сравнению с тем, что происходило между ним и Сильвией в реальном мире, это действо было жалким и неубедительным. Слишком совершенная фигура амазонки не возбуждала, как статуя в музее. Ее стоны вызывали в нем не больше отклика, чем завывания голодной гиены, были они более забавны, чем эротичны, и он с трудом сдержал смех. В итоге прогнал ее, так и не окончив дела…
И хоть и была у него теперь собственная комната с модным саркофагом в общежитии бета-тестеров, но на завтрак в общей столовой давали все ту же проклятую пластиковую кашу.
Последующие восемь часов тупого безделья возле красной кнопки стали настоящим испытанием для 32/08. Единственное, что его на какое-то время занимало, — это воспоминания о своем пребывании у изгоев, о Сильвии. Он пытался увлечься ими, и, казалось, проходил час, но, сверив время, он с ужасом обнаруживал, что на самом деле всего минут пятнадцать. Пытка была сродни физической.
Во время обеденного перерыва он решился связаться через третий глаз с Сильвией.
— Привет, Зак. Что ты хочешь? Мне кажется, мы все уже обсудили, — ее тон был столь же холоден, как и при их последнем разговоре.
— Привет. Мне плохо без тебя.
— И что дальше?
— Я хочу, чтобы ты приехала ко мне.
— А я хочу, чтобы все идиоты передохли. Дальше что? Наши мечты одинаково несбыточны.
— Помнишь слова Ромео: «Готов принять разлуку, смерть, отчаянье за нежный взгляд, за свежесть милых уст»? Вот у меня сейчас такое ощущение, что я тоже на это готов.
— Тоже мне Ромео. Ты думаешь, ты один такой? Очередное зомбированное насекомое, которому надо было мозги прочистить… Это моя работа — пчел приманивать, и мой цветок не только для тебя, — максимально цинично ответила она.
Он задохнулся, понял, что сейчас наговорит гадостей, и отключился.
Какое-то время он пытался наблюдать за работой механизмов, но очень быстро убедился, что их однообразные циклы скорее сводят с ума, чем развлекают.
Когда рабочий день наконец закончился, сирена, оповещающая об этом, прозвучала как музыка.
На крыше завода 32/08 ожидал турбоплан Буратино. Полет уже не так развлек его, как раньше.
Буратино и Один ждали его в кабинете начальника отдела по рекламе и продвижению.
Кабинет был прекрасен и необъятен. Его владелец восседал за фундаментальным столом в роскошном кресле с классической обивкой ромбами. По бокам от аппендикса столешницы из черного оникса с оранжевыми и желтыми разводами стояли кресла для посетителей, они были скромнее, но тоже производили впечатление богатства и надежности. В одном из них расположился Буратино, другое предназначалось для 32/08.
— С вами приятно иметь дело, ваша светлость, — объявил Один. — Я уже думал, дальше без меня играть будете. Или того хуже: глаза меня последнего лишат, и придется до конца игры слепому ходить. Слепой лучник… это странно.
— Какой молодец этот твой Бертран! — воскликнул Буратино. — Пчел, который за него играл, заказал на эту ночь пробную сессию в «Пиратах Карибского моря», это тоже наша игра, я позабочусь о том, чтобы ему там понравилось.
— Спасибо. Он это заслужил, — сдержанно поблагодарил Закари. — Какие будут наши дальнейшие действия?
— А ты что, куда-то торопишься? — удивился Один. — Может, отметим прогресс в игре?
Он указал глазами на бар в углу кабинета, уставленный разномастными бутылками.
— Нет. Спасибо. Мы же в игре уже отметили. Мне не нравится действие реального алкоголя.
— Ты как хочешь, а я выпью, — обиделся Один. Встал и направился к бару. — Я предлагаю объединенными силами уже идти на королевский замок.
— Ты полагаешь, сил хватит? — засомневался Буратино.
— Полагаю, нет. По пути присоединим еще людей, недовольных королевским правлением. Уверен, таких предостаточно. Ну а там посмотрим, что-нибудь придумаем. В любом случае утрем исполнительному нос, — Один улыбнулся мечтательно, понюхал бокал и глотнул коньяку.
После того как Максим Одинцов пожертвовал собой ради спасения цивилизации, взорвав подземный город неандертальцев заодно с Иерусалимом, он понял, что он за человек такой замечательный. Если до этого и сомневался в собственной непогрешимости, то теперь сомнения исчезли раз и навсегда, отпустили разнообразные псевдоинтеллигентские комплексы, и Один достиг наконец пресловутой гармонии с собой и с миром.
Воспоминания о подвиге сем были особенно дороги для Максима потому, что он не знал, что вершит его в виртуальной реальности. В первый гипносон он был погружен без его ведома. Такое возможно было полвека назад на самой заре индустрии торговли сновидениями. Тогда еще никаких саркофагов