Но я просто не верю.
— Очередная ложь… Тебе самому от себя не противно?
— Ну зачем мне тебе врать, м-м? — усмехается.
Смешно ему, беззаботно. Хотя от меня не укрывается его напрягшаяся шея и подергивающиеся желваки. Игнат нервничает, или злится.
Еще и вцепился в мою руку, словно хочет забрать себе меня по частям, если не получится целиком.
Раньше его касания действовали на меня совсем иначе. Теперь же хочется стряхнуть с себя его руки. Стряхнуть и убежать.
— Затем, что врал с самого начала? Ах да, не врал, талантливо недоговаривал!
— Злишься, — констатирует ровным голосом, снова поднося мою ладонь к губам и легонько касаясь ими кончиков пальцев, — понимаю. Это было очень жестоко с моей стороны. Я должен был рассказать тебе, Машунь. Но не мог. Ты бежала бы от меня дальше, чем видела.
Я и сейчас хочу. Кто бы знал, как сильно… и сделаю это при первой же возможности. Жаль, пока не могу.
И дело не только в Вале, но и в его хищном захвате. Игнат будто и не собирается отпускать. Так и уведет меня обратно домой, не ослабив своего капкана из жестких пальцев.
— В твоем признании многое не сходится, дорогой, — понижаю голос до злого шепота, — почему Вика утверждает, что дети твои? Почему Галина Ефремовна тоже считает их твоими?
Муж лишь чуть пожимает широкими плечами.
— Разве не очевидно? Проще было выдать их за моих, чем выдать матери измену отца. А Вика просто зарвалась, вот и всё.
— Проще? — изумляюсь искренне, — то есть ты выбрал врать всем, да? А что, если я расскажу ей сама?
— Еще и поэтому я молчал, родная. Меньше всего мне хотелось бы наблюдать развод родителей в таком возрасте. А у матери очень слабое сердце, хоть по ней и не скажешь. Какой бы она ни была, она моя мать, и я ее по-своему люблю.
Я чувствую себя так гадко, что на глаза наворачиваются слезы. В каком-то странном порыве тяну руку на себя, увлекая его за собой, чтобы вцепиться в чужую ладонь зубами.
Сама не знаю, что на меня нашло. Хотелось выплеснуть скопившиеся внутри эмоции. Злость, обиду, непонимание происходящего.
Меня сочли недостойной быть посвященной в семейные тайны.
Но зато сочли достойной воспитывать чужих отпрысков. Что это вообще за отношение? Разве так обращаются с любимой женой?
Нет… так обращаются с небогатой студенткой, которой показали красивую жизнь, думая, что за это она согласится на всё.
Даже воспитывать чьих-то детей, не имея при этом своих.
Даже не рассчитывая их иметь.
Муж не отпускает моей руки. Я перестаю его кусать, с каким-то детским удовлетворением отмечая отпечаток своих зубов на его руке.
А что еще я могу ему сделать? Ничего… разве что промолчать. Так же, как промолчал он.
Да, возможно, я расскажу ему о ребенке. Но лет через восемнадцать, не раньше!
— Ай да умничка, — хвалит он, негромко смеясь, — полегчало?
Хочется его ударить наотмашь. Изо всех сил, что есть.
— Ты мерзавец.
Он кивает спокойно.
— Не отрицаю. Но этот мерзавец тебя любит, и ты меня тоже, Маш. Или… — щурится, разглядывая мое лицо, — разлюбила, м-м?
Издевается.
— Любовь? — хриплю, до боли кусая губы, — какая любовь, Игнат? Ты просто развлекался, признай! Подобрал меня, как бродячего щенка с улицы, чтобы воспитать под себя. Чтобы всё вынесла и вытерпела, и любовниц твоих, и детей. Только улыбалась бы, кивала, да встречала теплым ужином и постелью…
— Ну и фантазия у тебя, — мужчина наконец выпускает мою руку, но на плечи опускается другая, буквально вжимая меня в сиденье, — только для чего мне такая домашняя зверушка, скажи? Не нужно делать из меня чудовище, Маш. Не так уж я и ужасен. А о детях уже повторял… не хочешь — не воспитывай. Найму им гувернантку. Родим своих, да?
Вздыхаю обреченно. Он непробиваем. Будто действительно не понимает, что творится сейчас у меня в душе.
Так нельзя… врать годами, чтобы потом делать вид, что ничего не произошло! Покрывать отца ценой собственной семейной жизни.
Закрываю глаза.
— Ты мог рассказать мне все честно, — шепчу, — но ты этого не сделал. Либо не доверял мне до конца, либо не дорожил мною. Полагаю, оба варианта. А сейчас почему-то вцепился, как в единственную драгоценность. Боишься, что пойду с той информацией к свекрови? Зря. Я не собираюсь копаться в вашей грязи. Живите в ней сами!
Дышу судорожно, сжимая руки в кулаки. Мне нехорошо… а от близости этого мужчины лучше не становится.
Он словно давит на меня своими размерами, нависает, как скала. Доминирует, молчаливо убеждая, что иного выбора, кроме как подчиниться, у меня нет…
Появление врача мы не замечаем, пока тот не кашляет поблизости, чтобы привлечь наше внимание.
Синхронно поворачиваем головы и смотрим на приятного мужчину лет пятидесяти и бежевом медицинском халате с бейджем.
Выражение его лица мне не нравится.
— Мне очень жаль вам сообщать, — говорит тот со вздохом, и мое сердце тяжело проваливается куда-то вниз…
18
— … но Валентине придется остаться в клинике на несколько дней. Нужно понаблюдать за ее состоянием, — продолжает врач серьезно.
Медленно выдыхаю.
— Насколько все плохо? — интересуется Игнат, поднимаясь с дивана.
— Не сказал бы, что плохо, — сдержанно улыбается врач, — но желательно понаблюдать. Имеется сильный ушиб мягких тканей. Насколько он может повлиять на состояние внутренних органов, узнаем с помощью дальнейших обследований.
Муж кивает.
— Могу я к ней попасть? — спрашиваю устало.
— Разумеется, — врач жестом приглашает следовать за собой, — прошу.
Валю уже перевезли в палату. Все еще бледная, она сидит на специализированной постели с какой-то капельницей в руке.
Стоит мне появиться на пороге, как сестра поворачивается и смотрит на меня страдальческим взглядом.
— Как ты?
Кивает коротко и тянет ко мне не занятную капельницей руку. Дверь в палату остается чуть приоткрытой. Игнат не заходит, негромко общается с доктором в коридоре.
— Прости, что так вышло, — хрипит сестра, беря меня за руку.
Осторожно присаживаюсь на стул рядом с постелью.
— Прекрати, это не твоя вина, что Вика оказалась куда хуже, чем мы предполагали. Главное сейчас — твоё здоровье, так что лежи поправляйся. Я буду приходить каждый день, договорились?
— Надеюсь, это ненадолго, — она оглядывает палату с идеальными стенами с отделкой из светлых деревянных панелей, широкие вертикальные жалюзи на окнах, небольшой кожаный диванчик для посетителей у стены… — и что, Игнат заплатит?
Пожимаю плечами.
— Разумеется, ведь это он