– Был, – угрюмо ответил урядник. – Ниц не кажет. Лежит и в потолок глядит стеклянными глазами. Доктора ему надо.
– Доктор ему не поможет. Ладно. Попрошу у военных, чтобы прислали кого.
– Отпусти его, пан Михал.
– Не отпущу. Не могу я, Анжей. Уже не могу. Вот, глянь, – советник указал Шоту на письмо, которое он просматривал, пока к нему не ворвался урядник, – сегодня из Петербурга пришло от обер-секретаря. В конце марта будет назначен Минский губернатор. Обер-секретарь пишет, что им станет Неплюев Иван Николаевич. К его приезду в апреле резиденцию уже готовят. Вон через площадь в школе иезуитов, что к храму примыкает. Человек он опытный. Европу хорошо знает. Много времени в Старом свете провел. Даже по-итальянски изъясняться может. Потом, с турками еще в прошлой войне отличился. Понимаешь, к чему я веду?
– Пока не бардзо.
– Слабоват ты в политике, урядник. Так и быть, растолкую. Обер-секретарь пишет, что к приезду губернатора дело об убийстве кучера должно быть закрыто, убийца арестован, а деньги найдены.
– А посланник?
– К черту посланника! Его убийство на себя вешать не будем. Отпишемся, что это дело польское и нас не касается. Вернемся к кучеру. Если за это время преступника не найдем, придется нам его самим сочинить.
– Не розумею, – с озадаченным видом произнес Анжей.
– Анжей-Анжей. Уж на что наши чинуши – валенки сибирские, а такую простую задачку сразу бы скумекали. Я иной раз сомневаюсь, из поляков ли ты. Туго соображаешь. Или из Войцеха Булгарина признание выбьем и на него все повесим, или… – Репнин сделал паузу, – или придется другое дело завести. Политическое. Заговор раскрыть среди шляхты. Тем более что и ходить далеко не надо. Они тут все заговорщики. Как мы заговор раскроем, то и до кучера никому дела не будет. С полковником пехотным я улажу, чтобы тоже на рожон не лез и помалкивал. А иначе сожрут с потрохами. Это, Анжей, политика.
– А Станислав тут при чем?
– Какой же заговор без заговорщиков? – холодно ответил Репнин.
– Курва! Ты что, пан советник, хочешь Станислава своим катам [75] на съедение отдать?
– Не хочу, Анжей! Но и сам на их вертел попадать не собираюсь.
– А как же закон?
– Не смеши меня, поляк. Как будто у вас по-другому делается? Ты и сам на своей шкуре познал. Сколько раз за последний год тебя твои гетман под нож пускал?
– Курва! Везде вшистко едно.
– На себя греши. У тебя уйма времени была дело распутать. Вышел твой срок.
– А отчего Станислав? Ты же, пан советник, хотел всех арестовать. Так бери любого вместо него!
– Смотри, как запел! А как же закон?
– До дъябла той закон! Кабы шляхта со мной откровенна была, вшистко бы по-иному вышло!
– Надо было раньше, Анжей, не ерепениться, когда я всех думал одним махом загрести. А ты милосердие проявил. Отговорил меня. Сейчас поздно. Обер-секретарь не велит. Черным по белому в депеше писано, чтобы безосновательно никого под арест не брал. Особенно со шляхтой чтобы был осторожен. По приезде губернатора к присяге будут шляхту приводить. Это тебе не Тверь и не Калуга. Тут не просто политика, а политика европейская. Если кто из них пожалуется, что мы беззаконие творим и без суда и следствия панов в тюрьмы сажаем, беды не оберемся. Ну а если бунт какой поднимется, не приведи господь, тогда и мне головы не сносить. И ты со мной потонешь. Вот такие дела, друг любезный.
– Цо же мне делать?
– Как цо? Свою работу! Дознание вести. Если хочешь дружка своего от смерти спасти, придется тебе, урядник, землю носом рыть и настоящего убийцу сыскать. И я тебе сильно в том не помогу. Мне сейчас новых забот подкинут. Как что от наших вояк понадобится, пособлю, а шляхту придется тебе на себя взять. И помни, урядник, времени у тебя недели две от силы. А после не обессудь. Про пьянки-гулянки забудь! Иначе пропадет наш Станислав.
– Сам розумею, – грустно отозвался Анжей.
Репнин остался в кабинете один. «А не теряешь ли ты хватку, советник? – подумалось ему. – Сначала ошибся в Станиславе, отпустив того к дядьке. На Шота тоже зря понадеялся. Пьяница он. А уж какой заговор под носом проспал! Про то вообще лучше помалкивать».
Перед отъездом в Минск обер-секретарь в доверительной беседе намекнул ему про мысли о скором выходе на пенсию. Следует Репину в Минске проявить себя должным образом, и тогда Шешковский перетянет его в Петербург с повышением. Потому и рвался Репнин в бой, как хорошая легавая, которая засиделась на псарне и, заслышав знакомый звук егерского рожка, весело скулила в предвкушении скорой забавы.
Вот только как-то слишком близко к сердцу он стал принимать неудачи Станислава. Непозволительно близко! Пора кончать миндальничать! А то как бы не повторилась история из прошлого с Радищевым, когда проявленный Репниным, как ему самому казалось, рационализм был принят начальством за слабость.
За год до поездки в Минск обер-секретарь подключил его к следствию над поэтом Радищевым, тайно издавшим свое крамольное «Путешествие из Петербурга в Москву», которое угодило на стол к императрице. Екатерина по прочтении окрестила автора «бунтовщиком, хуже Пугачёва». Экземпляр книги с собственноручными пометками императрицы Шешковский передал тогда Репнину, чтобы тот изложил особое мнение касательно «прежалкой повести», как он изволил выразиться, повторив слова Екатерины.
Задачу Репнин выполнил. Да только в рапорте сдуру добавил, что не видит нужды применять к Радищеву крайней меры. Достаточно лишь ссылки в Сибирь. Шешковскому доклад подчиненного пришелся не по нраву. «Ты сам-то понял, чего здесь нагородил? – не скрывая раздражения, заявил тогда обер-секретарь Репнину. – Ты, никак, Михайло Иваныч, себя Вольтером возомнил? [76] Да покажи я твое сочинение императрице, тебя в соседнюю камеру к нашему писаке в миг бы кинули. Императрица ясно выразилась, что лучшей судьбы наших крестьян у хорошего помещика нет во всей вселенной. А ты ей советы вздумал давать, сукин сын! Не по себе дерево клонишь! Был у ней советник, Потёмкин, царство ему небесное. Раньше срока отдал богу душу. Хотя… – Обер-секретарь слегка задумался, – бумагу ты все же не зря марал… Мы поначалу присудим Радищеву виселицу. Постращаем слегка. А после матушка императрица проявит милость и заменит казнь ссылкой. И книжонку его изымать не будем. Что напечатали, пускай по рукам ходит. А большего не дозволим. Заодно и новых щелкопёров легче выявить будет».
Репнин принялся в задумчивости ходить по кабинету. «Чертова шляхта! Пожалуй, их тоже постращать лишним не будет. Глядишь, и новых бунтовщиков выявлю. Шешковский одобрит. Мало ли что пишет. Иной раз надо уметь и между строк читать. Шляхта трусовата.