– Того, что Господь соединил, порушить нельзя, – отряхнувшись от дум, проговорил Даниил. – Но, великий князь, ежели супруга ваша пострижётся в монахини…
Митрополит замолчал, безмолвствовал и князь Василий. Оба почти не дышали, ждали, кто же первым промолвит слово, решающее судьбу великой княгини Московской. Даниил потянул ещё и произнёс вкрадчиво:
– Великая княгиня часто бывает в монастырях, молится с таким прилежанием, какое и у послушниц монастырских не сразу сыщешь. Какой же доли желать столь святой женщине, как не служение Богу?
Василий с облегчением вздохнул, поднялся с лавки, крытой нарядной камкой:
– Благословите, батюшка, на разговор с великой княгиней.
А Соломония этим вечером и сама искала встречи с супругом. Она зазвала великого князя в свою светёлку, ластилась к нему, подносила кушанья одно лучше другого. И сама постаралась, принарядилась, стала такой, какой Василий давно её не видел. Сидели супруги напротив друг друга, как голубки, а старец пел им песни старинные. За ним призвали скоморохов, насмешивших до колик в животе, следом ввели иноземца с юркой, забавной обезьянкой. К ночи хмельной князь и не заметил, как очутился в объятьях Соломонии. Он дивился жарким, любовным речам её, ненасытности, словно подменили супругу, говорившую целыми днями о грехе и прожившую половину их совместной жизни в монастырях и скитах.
Но наутро Василий отрезвел и не пожелал отступиться от задуманного. Княгинюшка ещё дремала на ложе любви, когда супруг заговорил о монастыре, который выбрал для постоянного проживания Соломонии. Но великая княгиня не стала смиренно слушать, она будто обезумела. Женщина кричала, топала ногами, обвиняла великого князя в блуде с литовкой. Устав от брани, Соломония упала ничком на измятые простыни, казалось, ещё хранившие тепло их тел. От жалостных рыданий супруги дрогнуло сердце государя. Он припомнил, как выбирал её из сотен невест, как сладко жилось с молодой женой первые годы. Но жалость прошла, как только Соломония оторвала от подушки опухшее от слёз лицо и крикнула:
– Не пойду в монастырь! Не постригусь в монахини! Желаешь жить с литовкой, живи с ней в грехе!
С того дня Москва и вся Русская земля разбились на два лагеря. Одни говорили, что великому князю надобен наследник, оттого и не отвергали развода меж венценосными супругами. Многие из бояр в Думе высказывались с жестокой решительностью: «Неплодную смоковницу вырубают и выбрасывают из виноградника!» Но другие – благочестивые твердили, что нет вины великой княгини в том, что порешил сам Господь. Из Иерусалима пришло письмо от патриарха Марка с предостережением Василию III: «Женишься вторично – будешь иметь злое чадо, и царство твоё наполнится ужасом и печалью, кровь польётся рекой, падут головы вельмож, города запылают…» Письмо патриарха великий князь сжёг, для себя он давно всё решил, не мил был ему свет без Елены. Споры продолжали вести долгие, в пределах Кремля они доходили до драк. Род Сабуровых собирал приверженцев на свою сторону, но глас митрополита Даниила решил всё. В Москве объявили: великая княгиня Соломония отказывается от мирской жизни и отправляется на вечное житьё в Суздальский Покровский монастырь. Ближайшие к Сабуровой горничные девки шептались по углам, что под иноческой одеждой укрыла княгиня синяки и ссадины: побоями и бранью супругу государя принудили сделать роковой шаг.
Соломонию, всю в чёрном, вывели на крыльцо, но прежде чем успели запихнуть в возок, она вскинула руку в сторону Василия:
– Бог видит и отомстит тебе, гонитель!
Дверцы возка поспешили захлопнуть, и кони, набирая ход, понесли его из столицы.
Нетерпение государя было столь велико, что уже через два месяца Москва отпраздновала великокняжескую свадьбу. Под венец с Василием III шла шестнадцатилетняя княжна Елена Глинская. Ради невесты государь сменил свой облик, надел польский кунтуш и красные сафьяновые сапоги, столь узкие, что всю торжественную церемонию с трудом сдерживал болезненные охи. А более всего дивились тому, что Василий Иванович обрил бороду [126]. Шептались, что великий князь исполнил этим шагом каприз Елены, которая была привычна к облику иноземцев. Свадьба гуляла три дня, после пошли празднества медового месяца, за ними масленичные гулянья, и никто не ведал, что в великом Суздале инокиня София, бывшая в миру великой княгиней Соломонией, родила сына. Великокняжеский отпрыск пришёл в неласковый для него мир раньше срока, был слабеньким, но живым. Настоятельница послала известие о том митрополиту Даниилу и получила в ответ наказ крепко сохранить сию тайну.
Ослабевшая от тяжких родов Соломония плакала и благодарила Бога. Она глядела в сырой каменный потолок кельи таким радостным взором, словно видела уж перед собой разверстые, сияющие небеса.
– Посмотрим же, Господь, кого родит Василию его литовка. А ведь наследник – вот он!
Женщина велела повитухе наклониться поближе, шепнула:
– Укрой сына. – И сунула в грубую руку золотой крестик.
Наутро монахини вошли в келью и по приказу настоятельницы отняли у инокини прижатого к груди младенца. Хотели посмотреть, жив ли ещё ребёнок, да едва не окаменели. Дитя не было, только тряпичный кулёк [127].
Глава 16
Великий князь из Боярской Думы вернулся ближе к ночи. В опочивальню к супруге не пошёл, Елена, должно быть, уже спала. «Лебёдушка моя, – подумал с нежностью, – ради твоих очей милых, ради наших деток будущих твой супруг весь день провёл в сражениях». А день был прожит не зря, государь действовал быстро и решительно, он не желал более допускать прежних ошибок. Василий III со своими первейшими советчиками просчитывал каждый шаг могучей державы, которая крепчала с каждым годом.
Князь потянул усталые плечи до хруста в костях, ощутил, как болезненно застучало в затылке. Недуги не давали забывать о возрасте, хоть и молодился перед красавицей-женой, брил бороду и рядился в одежды, более приличествующие безусым юнцам. А кости ныли, как у старика, да и на ложе любви опасался Василий осечки. Потому после тяжёлого напряжённого дня повелел постельничему приготовить гостевую, чтобы провести ночь в одиночестве. Только в мягкой постели, прильнув к подушкам, набитым лебяжьим пухом, великий князь продолжал вспоминать и продолжать споры с боярами. Ожесточённей всего шли перепалки о Казани, сохранять ли мир с ней или разрушить его безоглядно.