– Ханбика с самого рождения причиняла вашему роду одни неприятности, повелитель! Она пожелала появиться на свет в день кончины вашего отца. Провидцы в этом случае говорят, что новорождённый забирает душу умершего. А ещё своим приходом в этот мир она едва не убила вашу мать. Не многие помнят об этом в гареме, мой господин, все уже давно умерли, а я знаю, в каких мучениях произвела прекрасная ханум на свет свою дочь. Только Всевышний помог ей не расстаться с жизнью.
Старуха подобралась поближе, зашептала:
– И не то беда, что сестра ваша не девственна. Если пожелаете, я научу ханбику, как обмануть супруга в брачную ночь. Страшно другое: не принесёт ли прелюбодеяние свой приплод.
Абдул-Латыф в ужасе отшатнулся от старухи. Он даже в страшных кошмарах не мог представить подобного.
– Как же узнать, случится ли это с Гаухаршад? – дрогнувшим голосом спросил он.
– Мне следует понаблюдать за госпожой несколько дней, мой господин, и клянусь, скоро откроется вся правда.
– Хорошо, – Абдул-Латыф устало махнул рукой. – Вы вчетвером будете заперты в покоях ханбики. Мои нукеры доставят вам всё необходимое. Я запрещаю общаться даже с птицами. Пусть тайное останется тайным.
– Слушаюсь, мой господин, – поклонилась старуха.
Гаухаршад задумчиво перебирала бахрому тёплой шали, накинутой на её плечи. Уже несколько дней она жила в покоях, запертая с немыми прислужницами и отвратительной старухой. Её не страшил гнев брата, а его молчание было только на руку. Гаухаршад не желала видеть хана и выслушивать его оскорбительных речей. Беспокоило только одно: она не знала, где держат Турыиша. Перед её глазами страшным воспоминанием вставало окровавленное лицо любимого. Ханбика содрогалась от дурных предчувствий и сжимала кулачки. Она не позволит Абдул-Латыфу распоряжаться её жизнью, не для того она покинула Крым! Завтра же, набравшись сил, она потребует отвести её к повелителю, завтра же! Она заставит царственного брата освободить Турыиша и избавить её от заточения.
Ханбика оторвала взор от окна, на котором мороз уже нарисовал снежные узоры. Ею овладевала вялость, ни о чём не хотелось думать и спорить. Девушка подвинула к себе корзинку с золотым вышиванием, в детстве она ненавидела, когда няньки заставляли её заниматься вышиванием, а сейчас сама взялась за иглу. За монотонным занятием уходили прочь томительные часы ожидания. Игла трудилась над шёлком, протягивала за собой золотую нить, а думы ханбики витали в далёкой охотничьей землянке на берегу Кабана: «Как они нашли нас? Я не верю в злой рок!» Гаухаршад уставилась на ажурную вазу, наполненную яблоками, которые чудом сохранились в зимней стуже. Она смотрела и не видела ничего, что-то важное ускользало от неё, и это важное ханбика пыталась ухватить за невидимую нить. И вдруг охнула, выпустив иглу, уколовшую палец. «Геворг, – пронеслось в её голове. – Только он один знал, где мы скрываемся!» Она сжала пораненный палец, капля крови выступила на нежной подушечке. Ханбика смотрела на неё и с трудом сдерживала дрожание губ: «Он же его сын! Как он мог предать собственного отца? Муки ада ждут Геворга за это страшное деяние, а если ад забудет о нём, я сама достану предателя!»
Завозилась в своём углу старуха, и Гаухаршад кинула на неё злой взгляд. Нет, она не желает сидеть сложа руки, потребует встречи с повелителем сейчас же. Она уже приготовилась кричать и топать ногами столько, сколько потребуется для того, чтобы призвать властолюбивого брата, как двери покоев бесшумно растворились. Сотник Тау склонился перед госпожой:
– Повелитель приказывает вам следовать за мной, высокочтимая ханбика.
Тау был огромен так, что, даже склонившись, загораживал собой выход.
– Что в этот раз придумал мой брат? – холодно поинтересовалась дочь хана.
– Тау не знает, – ответствовал «неподкупный». – Тау – лишь стрела господина. Куда рука великого хана пошлёт меня, туда я и направляю свой путь.
Гаухаршад дёрнула плечом:
– Передай своему господину, что я никуда не пойду!
Сотник распрямил согнутую спину, уставился на ханбику строгим непроницаемым взглядом:
– Если вы не пойдёте, госпожа, да простит меня Аллах, я потащу вас силой.
Гаухаршад вздрогнула от отвращения, словно ощутила на себе огромные ручищи воина.
– Хорошо, – сквозь стиснутые губы выдавила она, – я пойду.
«Ты ответишь мне, Абдул-Латыф, – в бессильной ярости подумала она. – Ответишь за моё унижение!»
Немые прислужницы спешили за ними по переходам дворца. Старуха охала и жаловалась на больные ноги, но тащилась следом. «Моя свита, – с горечью думала Гаухаршад. – Так он обращается со своей сестрой, с высокородной дочерью хана Ибрагима! Придёт время, и мои проклятья обрушатся на твою голову, Абдул-Латыф! Я не забуду ни одного мгновения моего заточения, ни единого унижения! Берегись же, брат, моего гнева!»
Тау привёл их к решётке, ведущей в сад. Гаухаршад зябко поёжилась:
– Повелитель обезумел! Он желает, чтобы я прогулялась по саду в такой мороз?
Сотник окликнул стражников, и те принесли овчинные, длиннополые бешметы. Ханбика сморщила свой носик:
– Я не надену, они вобрали в себя всю вонь скотобойни!
Тау поклонился с почтением, но холодный голос его прозвучал угрожающе:
– Тогда госпожа отправится на мороз раздетой.
Она притопнула сапожком по каменным плитам, но протянула руку к бешмету. Дорожки были расчищены недавно, и они шли по ним, иногда соскальзывая в наметённые ночной пургой сугробы.
Грубо сколоченный помост возник внезапно. А рядом молчаливые воины повелителя и сам Абдул-Латыф в накинутой на плечи красной шубе, подбитой тёмным, искрящимся соболем. Ханбика замерла, не веря собственным глазам. На помосте на коленях стоял Турыиш, рядом с ним ханский палач поигрывал огромным топором. В его мощных руках топор отливал зловещим блеском, и ханбика вдруг отчётливо разглядела на лезвии затейливую вязь арабского письма. Дрожь охватила Гаухаршад. Она обняла себя за плечи зябким, неуверенным движением, перевела непослушный взгляд на юзбаши. Турыиш с трудом держался на коленях. Избитое тело его клонило в сторону, глаза прикрывали распухшие веки, а запёкшиеся в крови губы неслышно шептали молитвы.
– Повелитель! – Она упала в снег, уцепилась за ичиги брата. Слова раздирали её горло, но она заставила себя молить, пытаясь заглянуть в холодные глаза Абдул-Латыфа. – Я сделаю всё, что вы прикажете, брат мой, молю вас. К вашей мудрости, великий хан, обращаюсь. Откройте кувшин ваших милостей и излейте их в кубок всепрощения! Мой сотник не виновен, я приказала ему!
Она услышала чей-то гнусавый голос, и с отчаянием обернувшись, разглядела около Турыиша дворцового имама. Имам, тряся пегой, козлиной бородкой, торопливо произнёс слова молитвы и обратился к приговорённому:
– О мангыт, помолись и скажи нам свои желания, ибо стоишь ты в конце земного пути.
– Абдул-Латыф! –