– Извините, тренер. Перестарался.
– Перестарался он. Марш на банку! Остынь.
Отмахиваясь от дальнейших оправданий, Константин Денисович поворачивается ко мне всем корпусом и в считанные секунды определяет мое состояние.
– Хреново, да, Багров? Дуй к нашим медикам, пусть Сашка тебя посмотрит.
Сегодня меня больше не допускают к тренировке. Баранов ощупывает все мои суставы с осторожностью, снимает колющую боль и выносит обнадеживающий вердикт.
– Неприятно, но не смертельно. Вывиха нет. Несколько дней надо поберечься. Скоро будешь, как новенький. Каждое утро ко мне на прием.
– Ладно.
Я соглашаюсь, радуясь, что не выпал из обоймы надолго. А вечером после того, как мы укладываем Ксюшу, опускаюсь на диван рядом с Эвой и заключаю в ладони ее лицо.
– Ты какая-то задумчивая. Что-то случилось?
– Нет. Да. Мне нужно кое-что тебе сказать.
С подобных фраз обычно начинаются сложные разговоры. Поэтому я внутренне подбираюсь, очерчиваю подушечками пальцев Эвины скулы и замираю, запуская обратный отсчет.
Три. Два. Один.
– Говори.
– Это по поводу новенького, Казакова.
– Ты работала с ним в Сочи?
– Не только. У нас с Глебом был роман.
Глава 21
Эва
Воздух между нами с Багровым промерзает. Как будто нас переносит в другое время года, швыряет в центр огромного ледника. Кажется, что у меня все покрывается инеем – брови, ресницы, и даже внутренности.
Мы одновременно оказываемся и очень близко, и невыносимо далеко.
На миг между нами пролегает незримая граница. Вырастает невидимый, но прочный барьер. От наличия которого мне моментально становится неуютно.
Хочется повернуть время вспять, и трусливо умолчать о знакомстве с Казаковым. Но какой в этом смысл, если правда рано или поздно выплывет наружу?
Проиграв в голове с десяток сценариев и не остановившись ни на одном, я тоненько выдыхаю и первой разламываю неловкую тишину.
– Надеюсь, это не станет проблемой?
– Тот факт, что твой бывший будет каждый день рядом с тобой тереться? Конечно, нет, Эва.
Подчеркнуто сухие интонации Данила не вяжутся со смыслом фраз, и на меня вдруг накатывает вселенская обида. Ни до того, как мы начали встречаться и поженились, ни после развода Багров не был монахом.
О его похождениях не слышал разве что ленивый. Лента пестрела победами популярного футболиста на любовном фронте, как новогодняя елка – блестящими шарами.
Ведущая манекенщица известного модного дома. Прима Большого театра. Взлетевшая на Олимп кино подающая надежды актриса. Блогер с пятью миллионами подписчиков. Футбольный агент.
Багровский список можно продолжать до бесконечности. Мой намного короче.
Перебрав в уме многочисленные статьи желтой прессы, я считаю до десяти и взрываюсь. Жидкий огонь прокатывается по венам и превращает меня из нежной музы в первостатейную стерву.
– Давай кое-что проясним, Багров. Я не пилю тебя за то, что Меньшова продолжает пиарить ваш клуб. Или за то, что Пушницкая освещает каждый твой матч у себя на канале. Мы в разводе вот уже десять лет, у каждого из нас есть свое прошлое. И мое и наполовину не такое богатое, как твое!
В моем голосе плещется столько яда, что им можно отравить целый полк. И я уверена, что если повесить напротив нас зеркало, то в отражении можно будет лицезреть одного растерянного мужчину и одну недовольную ведьму с метающими молнии глазами.
Тишина между нами простирается недолго. Ровно пять ударов моего сердца. А потом Данил резко выдыхает и прижимается лбом к моему лбу.
– Прости.
Его дыхание надрывное и судорожное. В глубине глаз плещется что-то плохо читаемое, что я не могу разобрать. А пальцы, которые вплавились в мои предплечья, дрожат.
Но я не собираюсь по мановению волшебной палочки прощать его вспышку и спускать все на тормозах.
– Я не сделала ничего плохого, Данил. Я не предавала тебя. Не изменяла. И уж совершенно точно не заслужила того, чтобы ты на меня орал, – я произношу достаточно размеренно, хоть за грудиной и клубится не истаявшая до конца злость, Багров же виновато повторяет.
– Прости. Я не прав, Эва. Я не должен был на тебя срываться.
– Не должен был.
Повторяю нетвердо и длинно выдыхаю. Позволяю Багрову баюкать меня в осторожных объятьях и не противлюсь, когда он подхватывает меня на руки и относит в гостиную. Бережно опускает на диван, устраивается рядом и кладет голову мне на колени. Очевидно, напрашивается на ласку, и я сдаюсь. Растрепываю пряди его волос и прикрываю веки.
Наши отношения все еще очень хрупкие. Каждый день мы ступаем по минному полю, словно два сапера, и пока что избегаем опасных снарядов.
Позже, когда мы лежим в спальне, тесно прижавшись друг к другу, Данил прочерчивает извилистую линию на моих ребрах и замирает на миг, чтобы глотнуть воздуха и рвано произнести.
– Переезжайте ко мне, а, Эв. Квартира большая, Ксюше здесь нравится, не нужно метаться между двумя домами.
В его предложении много разумного и ни капли фальши. Только вот я прекрасно осознаю, что делает Багров. Он пытается привязать меня к себе всеми возможными способами, отрезает пути отступления, чтобы мне было некуда сбежать.
А я пока не могу позволить себе подобной роскоши.
– Нет, – помедлив, проговариваю негромко, но уверенно, и напарываюсь на ошеломленную тишину.
– Нет? – от удивления Данил даже привстает на локте и заглядывает в глаза, чтобы там найти ответ на терзающий его вопрос. – Почему?
– Не обижайся, пожалуйста, Дань. Мне все еще нужен запасной аэродром.
– Зачем?
– За тем, чтобы мне было куда вернуться, если я застану тебя с очередной Тимофеевой или Пушницкой.
– Не веришь мне, значит, – и столько обиды и неприкрытой грусти сквозит в голосе Багрова, что мне моментально хочется отмотать все назад и взять свои слова обратно.
Но я собираю остатки воли в кулак и зачем-то борюсь за кажущуюся важной свободу.
– Верю, Данил, верю. Просто дай мне немного времени, ладно?
– Хорошо.
Обещает Данил после секундной паузы и падает на подушки, чтобы крепче прижать меня к себе. Он нежно целует мочку моего уха, спускается вниз по шее и замирает около чувствительной точки у основания плеча.
Не требует поменять принятое решение, не навязывает свою волю, как когда-то в юности, и просто остается рядом, позволяя уснуть в коконе его заботливых горячих рук.
Наутро он не напоминает о вчерашней стычке, катает Ксюшу на шее так, что мне невольно вспоминаются строки из пронзительно-трогательного стихотворения: «Девочке три, она едет у папы на шее. Сверху всё видно совсем по-другому, чем снизу. Папа не верит, что скоро она повзрослеет.