Нас встречают друзья и родственники, а еще немного расстроенные, но преданные фанаты с транспарантами и воздушными шарами. Но я не вижу никого, кроме Данила, устремляющегося мне навстречу.
Я птицей слетаю со ступенек и на предельной скорости мчусь в его распахнутые объятья. Он ловит меня бережно, но крепко, зацеловывает всю и вручает букет ярко-фиолетовых ирисов.
– Подожди пару минут, ладно?
Подмигнув мне, Багров шагает к высыпающим из салона игрокам. Жмет руку Витьке Платонову, хлопает по плечу Егора Руднева, обнимает Леньку Тарасова, оставляя их былую вражду, кажущуюся теперь несерьезной, в прошлом. После чего перемещает взгляд на Казакова с вполне себе говорящим фингалом и хищно скалится.
Я не успеваю ни моргнуть, ни досчитать до трех, как Данил одним незаметным молниеносным ударом укладывает Глеба на землю. Треск раздается оглушительный, когда голова Казакова встречается с асфальтом, а мне кажется, что кто-то уронил спелый арбуз и тот лопнул.
Из носа Глеба хлещет алая кровь. На арене на какое-то время повисает звенящая тишина. А потом с подножки автобуса спрыгивает проверявший, чтобы ничего не забыли Вепрев и оглашает воздух криком.
– Ты тут совсем охренел на своем больничном, а, Багров?
– Я тоже соскучился по вам, Денисыч.
– Ты восстанавливаешься. Тарасов только после травмы. Давай еще этого покалечим. Кто играть-то будет, а, капитан? – грохочет злющий, как сто чертей, Константин Денисович и обращается уже к фанатам, доставшим мобильники. – А ну быстро поубирали телефоны. И чтобы в сеть ничего не утекло!
Наверное, творится какая-то магия, но никто не может ослушаться великого и ужасного тренера. Болельщики, не важно, что кто-то из них косая сажень в плечах, рассовывают гаджеты по карманам и потихоньку стреляют у кумиров автографы. Кто-то целуется в сторонке, кто-то запаливает сигарету, кто-то умело чеканит мяч. А мы по широкой дуге обходим огнедышащего Вепрева и сваливаем под шумок домой.
Чтобы разместиться на просторной кухне Данила, зажечь свечи, заварить чай. Накромсать на скорую руку бутербродов с ветчиной, сыром и помидоркой. И говорить доверительным полушепотом, чтобы ни в коем случае не разбудить уснувшую в обнимку с Зевсом Ксюшу.
– Мама с папой очень хотят с тобой пересечься, поболтать, – подождав, когда я прожую откушенный кусок тоста, сообщает Багров и с застывшей в глубине глаз хитрецой добавляет. – Особенно после того, как видели, как тебя целует какой-то левый мужик.
– Господи, стыдно-то как, – роняю я обреченно и ощущаю, как щеки окрашивает стыдливым румянцем. – И как я им объясню этот балаган?
– Скажешь, что это была не ты, а твоя сестра-близнец из другой галактики.
– Дань, я серьезно! – возмущаюсь я вполголоса, поэтому звучу совсем не угрожающе, и пропускаю момент, когда Данил с грацией хищника огибает стол и утаскивает меня на диван, к себе на колени.
Его пальцы запутываются в моих волосах, губы скользят вниз по шее и замирают у левой ключицы, и я теряю нить разговора и растворяюсь в окутывающей тело безмятежной истоме. Становится не важно, что думают обо мне бывшие или будущие свекор со свекровью, кажется несущественной та ахинея, которая вчера появилась в прессе, и больше не видится катастрофичной та тонна помоев, которыми Пушницкая облила меня у себя на канале.
Лишь бы Багров обнимал меня так же крепко, лишь бы целовал так же упоительно и не позволял скатиться в бездну самобичевания.
Сегодня наша с ним близость приглушенная. Она сплетена из нежных полутонов и неярких пастельных красок. Она наполнена сочетанием самых разных вкусов. Есть в ней и острота перца чили, и сладость ванильного мороженого, и кислинка лимона вперемешку с кардамоном и имбирем, и терпкость пьяной поздней вишни.
А еще в ней есть что-то космическое, неземное, что попросту невозможно описать.
Движения Данила то плавные и неторопливые, то резкие и требовательные, но каждый раз окунающие меня в блаженную негу. Его губы жадные, руки властные, глаза бесстыжие утягивают меня в водоворот эйфории и заставляют забыть даже собственное имя.
Он эпатажный художник, а мое тело – его холст. Он талантливый музыкант, а я подчиняющаяся только его воле скрипка. Он огонь, безумие, пожар, а я плавящийся в его пальцах воск. И нет на этом свете ничего более совершенного.
– Если ты будешь встречать меня так каждый раз, я буду уезжать куда-нибудь чаще, – обещаю я Багрову сипло, когда мы лежим с ним расслабленные и разомлевшие, а он скользит ладонью по моей талии и возвращается в прерванной теме.
– А с родителями я все обсудил. Они готовы любого порвать за свою невестку. Батя предлагал по-простому набить Казакову морду, а вот мама настаивала на том, чтобы закрыть его на пятнадцать суток и влепить какое-нибудь обвинение.
Искрящийся смех любимого мужчины – последнее, что я слышу прежде, чем провалиться в благостную дрему. А просыпаюсь от трели дверного звонка вместо будильника.
Данил второпях натягивает спортивные штаны на голое тело. Я путаюсь в его рубашке, достающей мне до середины бедра, не с первой попытки застегиваю непослушные пуговицы и замираю на полпути, разглядев Тимофееву на пороге.
Она нерешительно переминается с ноги на ногу и прижимает к себе коробку с шоколадным тортом.
– Мириться пришла? – Багров фыркает не слишком дружелюбно, Надежда же пропускает мимо ушей шпильку.
– Извините, что потревожила. Но дело не терпит отлагательств.
– Входи, – Данил вальяжно освобождает проход, пропуская незваную гостью внутрь, а я подаюсь вперед и привстаю на цыпочки.
Интуиция кричит, что сейчас произойдет что-то действительно важное.
– У меня есть компромат на Казакова. Не хотите его утопить? – вручив мне «Прагу», Тимофеева жестом фокусника выуживает из маленькой сумочки флешку и кровожадно кривит полные губы.
– Почему не утопишь сама?
– Потому что, во-первых, дядя все еще зол на меня после истории с тобой, – указывает на меня подбородком Надежда и заканчивает перечисление циничным. – А, во-вторых, я предпочитаю смотреть на представление, а не участвовать в нем.
– В чем подвох? – произношу я, не скрывая сомнений, а руки сами тянутся к накопителю.
– Ни в чем. Он сильно меня обидел, и теперь я жажду мести. Глеб сливает матчи ради ставок.
Новость производит эффект разорвавшейся бомбы. И, если Тимофеева не врет, Казаков сильно рискует. Возможный скандал может похоронить его карьеру всерьез и надолго.
Глава 29
Данил, полторы недели спустя
– Романыч, ну с возвращением!
Высекаю я звонко, протискиваясь во владения главврача, и с удовлетворением