– Хорошо сказал! Все как есть показал! – поют в один голос Мыши.
– Спасибо, милый Кенг, – говорит Алиса, допивая яблочный сок. – А как дела у стоиков?
– Я уже рассказывал про истоки этой школы в Греции, затем в Риме, где был Эпиктет, но еще и Цицерон, римский оратор и писатель, который активно интересовался философией и, в частности, идеями стоиков. Есть еще один великий стоик, которого мы не упоминали, – Сенека, воспитатель императора Нерона. Он писал на латыни и обнародовал много очень понятных трактатов, где идеи стоиков объясняются на примерах, в их числе, скажем, “О кратковременности жизни”. И еще он написал “Нравственные письма к Луцилию”, адресованные некоему другу, которого он шаг за шагом ведет к мудрости и философскому образу жизни. А своей смертью Сенека на деле доказал верность принципам стоицизма.
– Давай рассказывай, господин Всезнайка, – не терпится Алисе.
– Император Нерон, кровавый диктатор, задумал избавиться от Сенеки. Философ решил, что лучше умертвит себя сам, чем его зарежут солдаты. Он вскрыл себе вены, но кровь бежала слишком медленно, тогда он выпил яд, но и яд не подействовал сразу. Он умирал много часов, в конце концов лег в теплую ванну, чтобы ускорить действие яда и кровотечение, и все это время успокаивал жену, объясняя, что смерть не трагедия, говорил с домочадцами и слугами, чтобы те не плакали и ни о чем не жалели.
– Ух… – выдыхает Алиса.
– Вот-вот, – продолжает Ведока. – Это и есть “твердыня души” у стоиков: воля мудреца сильнее всех страхов и эмоций. Не зря “смерть Сенеки” стала сюжетом для многих картин.
– В Древнем Риме?
– Нет, в классической живописи XVII–XVIII веков. Потому что стоицизм тоже продолжал свой путь в истории западного мира. Христианская культура переняла некоторые идеи стоиков. По сути, главные темы их философии были почти всегда на виду. И до сих пор есть те, кто пытается жить по заветам стоицизма, беря пример с Сенеки или Марка Аврелия.
– И у них выходит?
– Они стараются… как старался и сам Марк Аврелий, вовсе не утверждая, что ему удается. Обрести мудрость – это идеал. Подчинить эмоции, действовать исходя лишь из блага, не давать волю гневу, относиться к своей судьбе безразлично… все это нелегко! Стоики и сами охотно признавали, что среди людей, возможно, никто и не достиг мудрости. Но это вовсе не мешало им изо всех сил стремиться к ней! Как видишь, те философские школы никуда не исчезли.
– А киники, бунтари вроде Диогена, все еще существуют?
– В течение многих веков после смерти у него будут находиться ученики. Отсылки к Диогену встречаются в классической живописи, в рассказах и баснях, но его образ взял верх над идеями, которые подхватывались и развивались гораздо реже. С киниками можно найти перекличку в некоторых движениях XX–XXI веков. Я имею в виду битников шестидесятых или, скажем, контркультуру восьмидесятых.
– Все, конец? – слышится мышиный писк.
– Чему конец? – не понимает Кенгуру.
– Твоей обзорной лекции. Тошнит уже от этих философских школ. Все они там какие-то чокнутые, правда? – пищит, конечно же, Безумная Мышь.
– Она права, – замечает Умная Мышь, – я бы тоже не отказалась размяться немного. Она, конечно, сказала это по-своему, но, в сущности, она права.
– Что значит это твое “по-своему”? Ишь, контролерша нашлась.
– Ты вечно мелешь вздор! – кричит Умная на Безумную. – Лучше думай, что говоришь. Мудрые – они не чокнутые, а чокнутые – не мудрые.
– Разве это не одно? Разве всем не все равно? – парирует Безумная, раздражаясь.
– Мудрые поступают во благо, даже если кажутся глупцам безумцами. А безумцы поступают плохо, даже если и завораживают глупцов, – отвечает Умная пронзительно.
– Так это все одно и то же. Ты думаешь, это разные вещи. А вот я сомневаюсь. Все просто вбили это себе в голову!
– Что с ней? – спрашивает Алиса.
– Решила устроить острый приступ скептицизма! – отвечает Кенгуру.
– Какой приступ? – не понимает Алиса.
– Скептицизма, от греческого “скепто”, “сомневаюсь”. У скептиков своя школа, о которой мы пока не говорили. Ее основал философ Пиррон, так что иногда учение скептиков еще называют “пирронизмом”.
– И в чем их главная идея?
– В том, что истины мы не знаем. По их мнению, все наши знания неточны, ненадежны и относиться к ним нужно с подозрением. Нам кажется, объясняют они, будто существуют различия, противоположные понятия, противоречия, однако, возможно, все это лишь видимость, и средств узнать наверняка у нас нет. Так что нужно не торопиться с оценками. И больше не называть ничего ни верным, ни ложным.
– А как они тогда решают, что делать? Мне кажется, трудно понять, как быть, если ничего правильного больше нет!
– Прекрасно подмечено, Алиса! У скептиков всегда проблемы с тем, как поступать. Например, рассказывают, что Пиррон не пришел на помощь своему учителю, когда тот упал в яму, потому что не мог знать наверняка, нужно ему помогать или нет. “Одно не вернее другого” – вот квинтэссенция скептического подхода. Настолько же да, насколько и нет. Столь же хорошо, сколь и плохо. Насколько приятно, настолько и противно… Тот же Пиррон безо всякого отвращения мыл свинарник. Потому что удовольствия в этом столько же, сколько мерзости!
– Психи, психи, психи, – напевает Безумная Мышь, – говорю же.
– Если позволишь, дорогая Мышь, настолько же психи, насколько и хитрецы, – продолжает Кенгуру. – На самом деле у скептической традиции тоже есть свой путь к безмятежности. Если мы убеждены, что истинное знание недоступно, мы больше и не терзаемся на этот счет. И в итоге освобождаемся от забот об истине и одержимости знаниями.
– Возражаю! – говорит Фея. – Отказываясь от поисков истины, перестаешь быть настоящим философом.
– Погодите, – останавливает их Алиса, – вы слишком гоните… Что ты, Фея, имеешь в виду?
– Простую вещь. Философия, как ты помнишь от Сократа и прочих – это прежде всего поиск истинного. Если отказаться от этого рубежа на горизонте, говоря, что он недостижим, то нельзя всерьез называться философом.
– Если позволите, для этого все же есть решение, – встревает Ведока. – Разумеется, скептики довольно быстро столкнулись с возражением Феи. И даже хуже, потому что им указывали на куда более серьезное противоречие: говорить, что истина недостижима, значит формулировать и утверждать это как… истину. “Верно то, что ничто не верно”… “Ничто не верно”, кроме фразы “Ничто не верно”… Порочный круг!
– Вот видишь, – замечает Фея, – ты говорил про решение, а его нет!
– Если позволите, выход все же есть. Конечно, если быть чуть менее радикальным в утверждениях. Такие противоречия возникают, только когда мы