– Ты справишься, Этель. Ты сильнее всех, кого я знаю.
– Что толку быть сильной, если больше всего на свете я хочу, чтобы у меня был ребенок?
Элис коснулась ее щеки, такой любимой, такой родной, и смахнула слезу; ей казалось, что у нее самой вот-вот разобьется сердце.
– Можешь какое-то время пожить у меня, – сказала она, – чтобы сменить обстановку. Я о тебе позабочусь.
– У тебя и так живет Энни.
– Отправлю ее к Нелли.
– Не надо. Не хочу суеты из-за себя. Это так унизительно. Пожалуйста, не рассказывай девочкам.
– Мне бы и в голову не пришло.
– Знаешь, что хуже всего? – продолжила Этель. – Доктор сказал, что, возможно, если бы мне сразу же оказали помощь – например, если бы, когда труба порвалась, я была не в Клондайке, а в Сиэтле и мне бы попался хороший хирург, – все еще можно было исправить.
– Да, Кларенс мне рассказал.
– Значит, ты должна понимать. – В ее голосе звучала боль. – Помнишь, как в том отеле в Сиэтле ты говорила, чтобы я даже не думала ехать на север, а я тебя не послушала. Сказала, что это апогей моей молодости. Мое приключение. Теперь я понимаю, что заплатила за это приключение остатком всей своей жизни. Детьми, которых у меня никогда не будет.
Этель опустила голову и заплакала. Преград не осталось, обнажилась самая глубинная, самая уязвимая часть ее души. Элис лихорадочно целовала ей руку и волосы. Но не прошло и нескольких минут, как Этель затихла, у нее иссякли силы. Из-за волнения перед приемом у доктора ей накануне так и не удалось уснуть, поэтому сейчас нужно было поспать. Она достала из маленькой коробочки таблетку морфия – прямо как те, что она принимала в Клондайке, – проглотила ее и вытянулась на диване. Вскоре она в самом деле заснула. Элис осторожно встала. Этель спала, положив голову на руки, упиравшиеся в подлокотник.
Прижав защелку замка, Элис с чуть слышным деревянным стуком закрыла за собой дверь. На кухне в конце коридора горел свет, там, в углу, скрючившись в кресле, сидел Кларенс. На лице, выступавшем из тени, не было никаких эмоций, только отрешенность.
– Спасибо, что пришла, – сказал он, и она тихо ответила:
– Не надо меня благодарить, мы одна семья.
Все было так же, как когда-то в Сиэтле. Некоторые вещи Кларенс был просто не в состоянии выносить. Его нежность, его забота всегда были невпопад. Они пропадали, когда были больше всего нужны, и доставались не тем, кто больше всего их заслуживал.
5
Покинув Этель, Элис не нашла в себе сил увидеть Джейн. Она просто оставила корзинку с едой у двери.
Дома она тоже никак не могла успокоиться. Она чувствовала, как все меняется. Кусочки мозаики висели перед ее глазами, готовые в любой момент рассыпаться.
Неожиданно снова объявилась Мэгги. Дерзкая. Наглая. Как и обещала, она вышла за Антона Штандера, а теперь как ни в чем не бывало примчалась снова поклянчить денег, словно с ней и не распрощались навсегда.
Элис кипела от злости. На кого она злилась? На Мэгги? Нет. На кого же? На Кларенса. Будь его воля, он бы предоставил ей возиться с Антоном и Мэгги до конца своих дней.
И еще Джейн. Ничего не менялось. Кларенс не знал, как заставить ее сдаться и уехать, а Элис все это время должна была ее кормить, увещевать, вести с ней беседы. Джейн провела в Лос-Анджелесе уже четыре недели, когда Кларенс велел Элис продлить аренду квартиры до марта. Это было его единственное решение за минувший месяц. Элис отправилась сообщить об этом Джейн, и это было ошибкой – идти к ней, кипя от негодования. Джейн тоже пришла в ярость и отражала каждый упрек и оскорбление встречными оскорблениями и упреками.
И вот Элис наконец дома. Сидит в своем залитом солнцем кабинете, а перед ней стоит Мэгги и хнычет, что они с Антоном на грани краха и точно окажутся на улице.
Элис подняла руку, обрывая ее нытье.
– Довольно, Мэгги, – сказала она, превозмогая усталость. – Больше никакой милостыни, ничего больше не будет даром. Но имеется другой вариант. У меня есть для тебя работа.
На следующей неделе Мэгги взяла у Бесси корзинку с едой и отправилась к Джейн. Это была секретная миссия. Мэгги не должна была говорить о ней никому, за исключением, разумеется, своего мужа, который и так неизбежно бы все узнал.
Когда Элис рассказала об этом Кларенсу, тот страшно разволновался, но Элис сурово его осадила:
– Отец ребенка – Антон, а содержишь его ты. Пусть его жена хоть немного облегчит мне жизнь.
6
В первый вторник февраля Мэгги, с важным видом шагая привычной дорогой, огибала угол здания в толпе пассажиров, сошедших с трамвая. На ней впервые было новое платье – цвета морской волны, с синей отделкой, пояс заменяла темно-бежевая лента. Платье было свободного кроя и развевалось на ветру, когда Мэгги перебегала улицу, улыбаясь самой себе, улыбаясь кучерам и водителям, остановившимся, чтобы ее пропустить. Что-то в этой жизни Мэгги все-таки поняла: синий действительно очень ей шел.
Она вскочила на тротуар, придерживая одной рукой шляпу. В доме Элис прозвенел звонок. Затем послышались шаги вверх по лестнице, одни – нянины, другие громкие и самоуверенные. Стеклянные двери разъехались, и Мэгги влетела в кабинет, задев старинное кресло, которое только утром доставили от антиквара.
– Она думает, вы убили ее ребеночка.
Элис обернулась:
– Что ты ей сказала?
– Я ей сказала, что это глупости. «Господь с вами, мисс Джейн, – сказала я, – где вы, по-вашему, находитесь? Ведь это Лос-Анджелес. В смысле, большой американский город. Ну, там, цивилизация. Тут вроде как не режут маленьких мальчиков». Но она просто невыносима. Знаете, как она меня назвала, когда я стала с ней спорить? – Мэгги понизила голос: – Маленькой сучкой.
И без стеснения плюхнулась в кресло. Она была явно довольна собой. Больше обычного.
– Думаю, вы мало мне платите, – заявила она, – учитывая, с кем мне приходится иметь дело. Тут полсотни в неделю, никак не меньше.
Элис с легким удивлением окинула ее взглядом. Потом подошла к сейфу, отсчитала похрустывающие банкноты.
– Вот пятьдесят долларов – за оскорбления, с которыми тебе сегодня пришлось мириться. Но на следующей неделе на такую сумму не рассчитывай.
– Антон ужасно расстроится.
– Ах, Антон.