– Подумайте, сколько времени я потерял, – пробормотал он. – Я мог связаться с ними тридцать лет назад.
Мы попытались его приободрить. Смутные мысли прошлой ночи о том, чтобы отменить поездку, вылетели у меня из головы. Дедушка был так взволнован, так возбужден, так благодарен нам обоим, что отказаться было просто невозможно.
– О господи, дети, – наконец проговорил он в некотором потрясении, – как же вы умудрились разузнать все это за одну ночь?
– Нагуглили, – ответил Оуэн.
Дедушка опустил руки на стол, глаза у него блестели.
– Во всяком случае, я обратился к кому надо.
Самолет приземлился в Фэрбенксе с опозданием в несколько часов. Как только мы с Оуэном вышли из маленького пустого аэропорта на улицу, под мигающий янтарный свет единственного фонаря, на нас тут же набросились комары. Было одиннадцать вечера, но на такой широте в июне солнце еще не садилось и лениво висело над зубчатыми верхушками темных деревьев.
На улице не было ни души. Мы обогнули здание и подошли к крошечному пункту проката автомобилей – бетонной коробке, примостившейся на краю парковки. Человек за стойкой, заметив нас в окошко, мгновенно выскочил навстречу. Когда мы сказали, что едем в Доусон-Сити, он принялся возбужденно описывать все опасности, подстерегающие водителей на извилистой трассе, которая называлась «Вершина мира», – именно по ней (других вариантов не было) нам предстояло добраться в Доусон.
– Местные справляются, – сказал он, – а вот приезжие не очень. Не хочу вас пугать, ребята, но прошлой зимой минивэн с шестью датскими туристами навернулся. Пропустили поворот. Может, ехали слишком быстро или на что-то отвлеклись, кто знает. Но советую поверить мне на слово, на этой дороге смотреть в телефон не стоит.
Он провел нас по безлюдной парковке к маленькой красной машине и протянул ключи Оуэну. Я стояла ближе, но предрассудки явно так глубоко коренились в его сознании, что я не стала обращать на это внимания.
– Удачи, – сказал он. – Пусть обойдется без приключений.
Когда мы отъезжали от аэропорта, я обернулась и с удивлением обнаружила, что мужчина, засунув руки в карманы, все еще стоит на том месте, где раньше была припаркована красная машина, и смотрит нам вслед.
Путь от Фэрбенкса до Доусон-Сити занимал восемь часов. Мы выехали на следующий день сразу после завтрака. Я вела первые три часа, а потом пересела на пассажирское сиденье. Чтобы дать глазам отдохнуть от блеска дороги и мелькания зеленых деревьев, я раскрыла дневник Элис. У нее был торопливый, косой старомодный почерк, который не так-то легко было разобрать.
На странице стояла дата «16 мая 1898 года», а ниже шло описание приисков на Эльдорадо: глубокие шурфы, порода с золотым песком, грубая деревянная хижина.
– Ты бы отправился искать золото? – спросила я Оуэна. – Если бы жил в то время?
Местность вокруг стала более гористой, и я заметила, что Оуэн смотрит прямо перед собой и крепко держится за руль обеими руками.
– В смысле, если бы я был бедным фермером в Калифорнии 1898-го? Возможно.
– Серьезно? И поддержал бы переселенческий колониализм? Я думала, ты его ненавидишь.
– Я его ненавижу. Особенно когда люди явно отлично знают, что делают. Но я не могу ненавидеть тех, кто мечтает выбраться из нищеты. Нельзя же возложить вину за такие процессы на тех, кто просто хочет удовлетворить свои базовые потребности.
– А если бы это была твоя земля, – сказала я, упражняясь в смене точек зрения, любимой забаве людей нашего возраста, – и ее грабили бы чужаки?
– Я бы их убил. А как ты думаешь?
Он замолчал и еще крепче вцепился в руль: впереди возник крутой поворот. Под колесами плыла грязь. Оуэн повернул чуть более резко, чем следовало, и нависавший каменный откос там, где дорога прорезала выступающую скалу, пронесся возле самого моего окна. Секунда тревоги, но вот дорога вновь выпрямилась, все опять было нормально. Вспомнил ли Оуэн в ту секунду о шести датских туристах? Я точно да.
Я опять заглянула в дневник.
– Как думаешь, Кларенс Берри хорошо обращался со своими работниками?
– Надеюсь. Он мог себе это позволить.
– В первую зиму на приисках умерли два человека. Кажется, никто особенно не расстроился.
– А как часто ты думаешь о страданиях тех, кто сделал твой телефон?
– Разве это честное сравнение?
– Какая разница, где живут рабочие, которым недостаточно платят, в другой стране или у тебя на заднем дворе? С точки зрения морали.
– Разница есть. В одном случае ты контролируешь ситуацию, а в другом нет.
– Мы контролируем ситуацию. Можно не покупать продукцию корпораций, которые плохо обращаются с людьми.
– Ну да, но не про все же можно узнать, откуда оно взялось, – сказала я. – Каждый ингредиент в еде. Одежда. Обувь. Вот этот рюкзак. Части этой машины. Чистящие средства. Нельзя уследить за всем. Мир слишком сложен.
– Ты права, – согласился Оуэн, но так, чтобы я поняла, что сама загнала себя в ловушку. – Все действительно слишком сложно. Очень удобно. Ущерб, который мы наносим другим людям, затемнен столькими уровнями экономических операций, что его практически не разглядеть. Так что с рациональной точки зрения можно даже не пытаться понять, как наши действия влияют на других.
– То есть мы ничем не лучше Кларенса Берри?
– Это можно сказать об очень многих американцах.
– А Элис и Этель? Им мы ставим зачет, потому что они женщины?
– Честно говоря, я плохо представляю, сколько в те времена было прав у женщин.
– Так или иначе, мы говорим о нашем бездумном потребительстве.
– Я просто имел в виду, что мы могли бы слегка сократить расходы.
– В прошлом году мы сыграли свадьбу и съездили в Рим.
Оуэн помолчал. Потом хмыкнул:
– Черт. И ведь не поспоришь.
– И это еще не самое страшное. Наш основной капитал вовсе не в деньгах. Ты учился в элитной спецшколе, и познакомились мы в частном колледже.
– Нельзя повесить ценник на образование, – пробормотал Оуэн. – Но ты права. Это наше благословение и проклятие. Первоклассное американское образование, за которое я, между прочим, буду платить еще целых шесть лет, потому что у меня-то нет дедушки Пита.
Я закрыла дневник и убрала его в лежавший в ногах рюкзак. Потом взглянула в окно на бескрайнее небо и глубокую долину. На вереницу холмов, поросших вечнозелеными деревьями.
– Эта встреча все больше меня пугает, – сказала я. – Ты ее пытался себе представить? Как мы заявимся в дом к Уинни и Лиэнн со всеми этими