– У нее была непростая жизнь.
– У многих была непростая жизнь. У наших собственных семей, благослови их Господь, жизнь была совсем не простой. Достойные люди не прикрываются непростой жизнью, чтобы хватать все, что им приглянется.
Он побледнел. Глаза его встретились с ее глазами – несомненно, все так же напоминающими бусины. Казалось, усталость берет над ним верх, он обмяк, ссутулился, лишь цепкий ирландский взгляд был все так же полон подозрительности – прищуренные глаза превратились в щелочки. Он спросил, как когда-то в Клондайке:
– Чего именно ты добиваешься?
Лампа мигнула и потухла. Сейчас связь между ними была интимнее, чем между двумя сплетенными телами в постели. Элис встала и не спеша снова зажгла фитиль. Лампа была красивая: белый фарфоровый абажур, по краю маленькие подвес ки зеленого стекла, сиявшие в свете пламени.
– Я хочу знать, что произошло с Джейн в ту ночь, когда умер Джим.
– А-а.
– Ты отпустил ее или нет?
– Кто я такой, чтобы что-то делать или не делать?
По-настоящему богатые люди нередко говорят вот таким страдальческим тоном. Им нравится делать вид, что они беспомощны, что другие переоценивают масштаб их власти.
– Она мне нравилась, – сказал Кларенс, – врать не стану. Я не стыжусь того, что я мужчина. И не стыжусь всего, что из этого следует.
– Странно, что я сразу не догадалась. В смысле, о твоих чувствах. – Легкие, едва заметные звуки, словно хлопанье невидимых крылышек, – ее собственные маленькие обманы. – Обычно я сразу замечаю даже самые ничтожные… не знаю, как это назвать… самые ничтожные знаки. Понимаю, нравятся люди друг другу или нет. Есть ли у них общее прошлое. Так, значит, Этель…
– Она даже не догадывается. И я надеюсь, что ты ей не скажешь.
– Ты же знаешь, что не скажу.
– Знаю.
Он снова запыхтел трубкой. Если он решил делать вид, что они друзья, наперсники, она не станет ему мешать. К тому же он явно получал от этого удовольствие. Казалось, он каждую секунду себя подначивал: что еще он может ей рассказать?
– В этом мы с тобой похожи. Мы не готовы рисковать счастьем Этель. Ты уже знаешь, что я согласился – это я про вас с Генри – сделать вашего ребенка нашим наследником. Во время шторма твоя сестра только об этом и говорила.
– Мне повезло, что мы с Генри сошлись. Я была уверена, что Джейн собирается его увести.
– Мой брат никогда бы не женился на Джейн. Ни за что, – с отвращением произнес Кларенс, не замечая собственного лицемерия.
Элис представила, как он впервые увидел Джейн в той хижине в Форти-Майл. Он – обессиленный, полуживой, она – горячая, порочная, соблазнительная.
– Тебе же она нравилась.
– Я ведь уже сказал. У нее есть то, что нравится любому мужчине.
– Не забывай, я еще не замужем.
– Это еще что такое? – хмыкнул он. – Ты вдруг стала невинной малюткой?
8
Кларенс не думал, что после зимы девяносто пятого когда-нибудь увидит Джейн снова. Казалось, ему было важно, чтобы Элис это осознала. Весной девяносто шестого, продолжал он негромким, хриплым, но решительным голосом, он вернулся на Клондайк уже с Этель, и индейские девушки – копна бурых волос и бурые тряпки, – завидев их, тут же разбегались. Осенью они с Этель построили хижину и переехали на прииск. Каково же было его изумление, когда однажды утром он отправился к Антону Штандеру, постучал в дверь его хижины, та распахнулась и на пороге возникла Джейн.
– Привет, Сиджей, – спокойно сказала она.
– Какого черта ты здесь делаешь?
Она пожала плечами и посмотрела на него небрежно-лукавым взглядом.
– Я так понимаю, ты живешь в этой развалине? Неудивительно, учитывая твой вкус по части мужчин. Сначала Фицуильям, теперь Штандер. Широкоплечие и злобные.
– Тони заболел.
Возможно, она хотела объяснить, почему стояла у дверей с силком в руках и собиралась выходить. А возможно, повторяла слова, которыми напичкал ее Антон Штандер.
– Передай ему, что, может быть, полегчает, если пить меньше виски.
Она резко захлопнула дверь и стала подниматься по холму. Он двинулся следом. Она остановилась, чтобы поправить проволоку на силке, и Кларенс воспринял этот жест как еще одно пожатие плечами.
– Надеюсь, тебя он не спаивает. А то я донесу на вас обоих.
Она посмотрела на него с тем же дерзким видом, как в тот день, когда голая сидела в хижине Кэма Кронистера. Это был ее способ бросать миру вызов – даже когда было чего пугаться, эта женщина отказывалась испытывать страх. Он поборол соблазн влепить ей пощечину, чтобы стереть это дерзкое выражение, сдержался, но выбил силок у нее из рук.
Джейн выпрямилась. Гибкая, как молодое деревце. Можно было завязать ее в узел, и она бы не сломалась.
– Это участок Тони.
– Нет, мэм. Тут вы заблуждаетесь. Половина всего, что здесь есть, принадлежит мне.
– Неужели?
– Я здесь с женой, – продолжал Кларенс. – Если увидишь ее на участке, не смей попадаться ей на глаза.
– Мне что, и познакомиться с ней нельзя?
Он ответил как можно более властно:
– Не заставляй меня повторять.
Но это была напускная бравада. Стоило ему отвернуться от Джейн, как внутри что-то оборвалось. Он был жалок, напуган до ужаса. Его не волновало, что Джейн сошлась со Штандером, но он не хотел, чтобы она жила так близко к Этель. Что, если Джейн подкараулит Этель у колодца или у ручья и шепнет ей на ухо что-нибудь грязное и оскорбительное, просто забавы ради? И что хуже всего, начни он угрожать, это может только ее раззадорить и вызвать желание подлить масла в огонь. Штандер вряд ли знал о связи Кларенса и Джейн, но если бы что-то просочилось, если бы Джейн по неосторожности проболталась, неприятностей было бы не избежать. Штандер умом не блещет. Ему ничего не стоит начать болтать о холостяцком житье-бытье, не думая о том, что его может услышать кто угодно – например, милая женушка Кларенса. Тогда Этель была здоровой и сильной, на щеках у нее горел румянец, словно нарисованный широкой кистью. Первая белая женщина в Клондайке, за что все ее уважали, и больше других – собственный муж. В тот день он, запинаясь, сказал ей держаться подальше от хижины на шестом участке, сославшись на сомнительную репутацию Штандера. Но однажды он подошел к Этель, когда та писала письмо, а она, почувствовав, что он заглядывает ей через плечо,