Пристань раскачивалась от яростного восторга толпы. Де ти сидели длинными рядами и сосали конфеты. Женщины плакали не стесняясь. Впереди всех стоял мэр, и весь мир взирал из-за его спины на корабль. Экономика так и не оправилась после биржевого краха девяносто третьего года, и хуже всего приходилось фермерам. Но приток чистого золота обещал вновь расшевелить рынок или, во всяком случае, встряхнуть закоснелый золотой стандарт, в котором многие видели причину всех бед. Новое золото всегда означало движение, подъем, перемены, и все эти перспективы кружили головы.
Сходни упали на пристань, и аргонавты стали спускаться на берег. «Сан-Франциско кроникл» живописала их как «грязных, оборванных героев»: спутанные сальные волосы, забрызганные чем-то белым, одежда в пятнах грязи. Одни тащили закатанные в одеяла слитки золота, такие тяжелые, что каждый приходилось нести вдвоем. У других были жестянки и старые кожаные сапоги, заткнутые сверху носками и набитые самородками. В банках, накрытых писчей бумагой и обвязанных бечевкой, везли золотой песок.
Кларенс и Этель были одними из самых богатых. На пару с Антоном Штандером, своим австрийским компаньоном, Кларенс владел половиной дохода с третьего, четвертого, пятого и шестого участков на ручье Эльдорадо – возможно, самом богатом ручье на планете.
Этель от них тоже не отставала. Хотя в письмах она ни словом об этом не обмолвилась, повсюду судачили, что и она привезла домой маленький кусочек Клондайка. Не целый участок, то есть, согласно закону, пятьсот футов земли, а так называемый излишек – такие появлялись, если изначально старатель застолбил участок больше разрешенной длины. Этель принадлежали сорок два фута земли между пятым и шестым участками на ручье Эльдорадо, поскольку в прошлом году Антон и Кларенс ошиблись, отмеряя пятый участок, а в начале весны проверяющий, направленный канадским правительством, обнаружил эту ошибку.
Репортеры хотели знать все. Они спрашивали, что Этель собирается купить на деньги, добытые из ее земли, а в конце интервью шутливо интересовались, не даст ли она им в долг. Она всем нравилась. Ее уважали. Она стала первой белой женщиной, отправившейся в Клондайк, и весь ее образ соответствовал этому званию: веселая, находчивая и, разумеется, – этот эпитет журналисты повторяли на все лады – несгибаемая. Элис нисколько не удивлялась. Это ведь была Этель, ее неподражаемая сестра. Однажды она, будучи совсем малышкой, упала в обморок, когда мыла полы, потому что отказывалась выпить хоть каплю воды, пока не надраит всю кухню. А в другой раз, когда ей было всего четырнадцать, она ушла в спальню, заперла дверь, сказала, чтобы никто не смел ничего для нее делать, а потом чуть не умерла от свинки. Теперь же Этель была не только смелой, стойкой и скромной, но еще и успешной. Вскоре стало казаться, что ни один разговор о Клондайке не обходится без пары теплых слов об Этель. Как однажды с тихим восхищением заметил Пойе, невозможно было взять газету и не наткнуться на имена мистера и миссис Кларенс Берри.
4
Теперь, когда прошло уже несколько солнечных летних недель, Элис, несмотря на внешнюю радость, ощущала какое-то странное беспокойство. Неужели встреча правда ее пугает? Этель за всю жизнь не сказала ей ни одного грубого слова. Их давний сосед, Кларенс Джесси Берри, до тридцати лет был никем, одним из множества незадачливых фермеров, известным только тем, что потерял восемьдесят акров земли в Кингсбурге, когда впервые рухнули цены на фрукты.
Но сегодня Элис стояла на крыльце вместе с Мойе, Пойе и Дейзи, смотрела, как окутанная клубами пыли повозка с Кларенсом и Этель преодолевает последний участок потрескавшейся от жары дороги, и чувствовала, что ей становится дурно. Она ничего не могла с собой поделать. Неважно, кем были Кларенс и Этель раньше, теперь их прошлые бедствия уже не порочили их, все их былые мучения и унижения казались лишь необходимой прелюдией к новой жизни уважаемых людей.
Повозка подъехала ближе. Уже можно было разглядеть круглую, лысеющую голову Кларенса с розовой ямкой на щеке – след от обморожения, которое он получил, когда в первый раз поехал на разведку на север. Его крупное ирландское лицо расплылось в широкой улыбке. Одной рукой в перчатке он высоко держал вожжи, а другой приветственно махал изо всех сил.
Рядом с ним сидела их любимица Этель. Сквозь дымку было видно, как шевелятся ее губы, повторяя: здравствуйте, здравствуйте. У нее, как и у Кларенса, тоже было широкое бледное лицо, и она тоже улыбалась. Еще совсем недавно, весной девяносто шестого года, она была Этель Буш, дочерью фермера. Теперь же она была Этель Берри. Тогда она согласилась выйти за нищего фермера, который пришел с грязью под ногтями просить ее руки, а теперь стала богатой женой. Казалось, она не может дождаться, когда Кларенс наконец остановит лошадей и поможет ей спуститься на землю, чтобы она бросилась навстречу своей семье.
– Вы можете в это поверить? – воскликнула она, широко раскидывая руки, чтобы крепко обнять всех по очереди. – Это же невероятно! Так здорово, ну просто до чертиков!
Такое возбуждение было ей несвойственно, а слова «просто до чертиков» в ее устах были неслыханно крепким выражением.
Сначала она обняла Мойе, потом Пойе, потом Элис и, наконец, Дейзи. Затем развернулась и обняла Элис еще раз.
– Какая ты стала! – прошептала Этель, уткнувшись ей в волосы. – Неужели я сплю? Скажу по секрету, Элис, по тебе я скучала больше всего.
Элис ощутила, как внутри разливается какое-то сильное, доброе чувство, какое могла вызвать в ней только Этель. Элис засмеялась, вытерла слезы и ощутила те же легкость и счастье, что и все остальные.
Войдя в дом, Этель и Кларенс усадили Мойе и Пойе за стол и выложили перед ними стопку свежих, хрустящих, только что отпечатанных банкнот. Но это было еще не все. Вскоре явилась большая компания, проживающая по соседству, семья Кларенса – Па и Ма