– Лучший… в мире! – заявляет мальчишка и убегает из кадра.
Отец снова поворачивается к экрану.
– Вот видишь… дети одобряют, – говорит он и смеется. – Но… хочу повторить – спасибо всем, кто сделал этот праздник возможным. Без…
– Брось, Гарри. Если бы не ты, ничего бы не состоялось. Хоть раз признай свою заслугу.
Отец скромно отмахивается:
– Это командная работа, Кен. Только сообща…
– Можно это выключить, пожалуйста?
Я смотрю на свои колени, сердце колотится с бешеной скоростью, вибрирует, как заводная игрушка.
Надия моментально вскакивает с кресла.
– Простите, Беккет. – Она исчезает в конце комнаты и останавливает видео. – Я не думала, что это может вас расстроить.
– О, все в порядке… Вы здесь ни при чем… Просто это не он. По крайней мере, не для меня.
Гарольд на том видео не тот человек, который меня терроризировал, не тот мужчина, который на протяжении сорока лет год за годом подавлял мою мать и в итоге сумел сломить ее дух. Да, я крайне мало помню о том периоде своего детства, но из фрагментов, всплывающих в моей памяти, складывается картинка, отличная от той, что я только что видела на экране. Получается, отец каким-то образом сумел разделить свое «я» надвое. Один Гарольд, прекрасный и благородный, для жителей Хэвипорта, а другой, гадкий и жестокий, для нас с мамой.
В кинозале Надии тепло и уютно, но, когда я, стиснув зубы, смотрю на застывший на экране образ отца, меня бросает в озноб. В этот момент существование моей воображаемой подруги, моего альтер эго внезапно обретает смысл. Одна Беккет, психически нормальная и, в общем-то, самая обыкновенная девочка – для светлого времени суток, а для темного – другая, злобная, с извращенной психикой.
Это мне, должно быть, от него передалось.
Надия присаживается на подлокотник кресла.
– Я подумала, что следует вам это показать. Не надо было, да? – с болью в голосе спрашивает она.
И я чувствую укол вины из-за того, что так остро среагировала на какие-то старые съемки со школьного праздника.
– Да нет, не волнуйтесь так. Вы же просто хотели помочь, – заверяю я Надию, откидываюсь на спинку кресла и смотрю на свои руки. – Знаете, в последний раз я с ним говорила в его день рождения. Ему тогда шестьдесят исполнилось. Мы уже много лет не разговаривали, но в то утро я решила что-то изменить, так сказать, навести мосты, ну или мостик. – Я мысленно возвращаюсь в тот день, слышу металлические нотки в его голосе, который к тому времени стал для меня почти чужим. – Сначала мы были вежливы друг с другом, но это длилось недолго. А потом он втянул меня в какой-то бессмысленный спор. Я сорвалась и назвала его желчным стариком. Он не остался в долгу – сказал, что Райаны всегда могли гордиться собой, всегда были уважаемыми членами общества, что Райаны – это семья лидеров, а я все это разрушила. Сказал, что в этой жизни никогда ничего не достигну, и еще сказал больше ему не звонить. – Я потираю ладонь большим пальцем. – Именно тогда мой третий роман включили в список бестселлеров «Санди таймс», и он шел под вторым номером.
Надия тихо охает.
– Отец знал об этом?
– Вряд ли.
– И вы ему не сказали?
– Это ничего бы не изменило. – Я закрываю глаза. – А теперь… Господи, я не представляю, как о нем скорбеть, и даже не знаю, хочу ли этого. – Поворачиваюсь к Надии. – Но если я не приму его смерть, не посмотрю ей в лицо, что тогда? Думаю, она изгадит всю мою жизнь.
Надия смотрит на меня, но видно, что думает о чем-то своем.
– Беккет, я должна вам кое в чем признаться, – вдруг говорит она и как будто бы краснеет, в полумраке не разобрать. – Я не была до конца честна с вами.
– По поводу чего?
Надия взвешивает пульт на ладони и пробегает пальцем по кнопкам.
– Помните, я рассказывала вам о том, как мой отец эмигрировал в Англию? Как в итоге мы оказались в Хэвипорте, он открыл ресторан, ну и так далее?
– Ну да, помню.
– Я сказала, что это его неравнодушное отношение к бедным вдохновило меня на открытие детского приюта и… в общем, это правда. Но не вся.
Я выпрямляюсь в кресле – Надии удалось меня заинтриговать.
А она убирает прядь волос за ухо и продолжает:
– У меня с отцом были непростые отношения. Он был очень заботливым, глубоко сочувствовал бедным, искренне хотел улучшить их жизнь, но в то же время был одержим статусом. Что, впрочем, неудивительно для человека, который вырос в обществе с кастовой системой, а в эту страну эмигрировал, что называется, без гроша в кармане. И когда я вышла за Эндрю и стала баронессой, он, понятное дело, был в полном восторге оттого, что я так стремительно обрела высокое положение в обществе, ведь всего пару десятков лет назад в Мумбаи мы были крайне бедны, то есть буквально существовали на грани нищеты.
Он часто мне говорил: «Нади, теперь ты принадлежишь к элите. Разыграй правильно свои карты и сможешь достичь самой вершины». Он мечтал о том, чтобы его дочь, то есть я, попала в список почетных гостей по случаю дня рождения королевы, стала Дамой, а то и кем повыше. Честно говоря, я думала, что все это как-то слишком, похоже на раздувание щек, но часть меня, которая никуда не делась и навсегда неразрывно связана отцом, как будто он засел в моем разуме, чувствовала иначе. Престиж, желание быть принятой при дворе не отпускали меня. И я бы солгала, если бы сказала, что мне ни разу не приходило в голову, что организация детского приюта… может поспособствовать… ну…
– Появлению после вашего полного имени еще парочки букв? [11]
Надия морщится, как будто ее больно ущипнули, но при этом умудряется коротко рассмеяться.
– Именно. Да уж, гордиться тут нечем.
Я отрицательно качаю головой:
– Не скажите. Вы меняете этот город к лучшему.
– Вы очень добры, Беккет, – с кривой улыбкой говорит Надия, – но в душе я понимаю, что мои намерения не так чисты, как кажется. Да, я делаю это для Хэвипорта, но и для себя тоже. И для отца.
Надия стискивает зубы, и мне на мгновение кажется, что она сейчас расплачется, но она делает глубокий вдох, резко выдыхает и продолжает:
– Он умер двенадцать лет назад, но я все еще чувствую его присутствие в моей жизни, как будто он за мной наблюдает. Это нормально?
Я киваю, а у самой при мысли о том, что отец может за мной наблюдать, о том, что он все еще остается где-то в темных углах Чарнел-хауса, спина между лопатками холодеет.
– Отличная из нас вышла парочка, – говорю я и выдавливаю смешок. – Две дочери, преследуемые умершими отцами. Для старины Фрейда просто именины сердца.
Надия приподнимает одну бровь.
– Ну, как сказал один великий философ… Горе внушает страх и не поддается осмыслению.
Этой фразой она застала меня врасплох.
– Погодите, это же…
Надия кивает:
– Из «Небес Хеллоуина».
– Вы читали мою книгу?
– На этой неделе я все ваши книги перечитала. Вы очень талантливы, и я не удивлена, что вы как автор имели такой успех.
– Ключевое слово – «имела».
Надия долго на меня глядит, а потом выключает пультом экран.
– Думаю, хватит на сегодня просмотров, – говорит она уже на пути к потайной двери и, пока я выбираюсь из кресла, успевает ее открыть. – Сегодня выдался такой чудесный день, грех сидеть взаперти. Почему бы вам не прогуляться на пляж и не насладиться солнцем, пока оно еще не зашло?
На пути к выходу из кинозала в последний раз оглядываюсь на большой темный экран. Не могу представить, как выглядит пляж Хэвипорта. Уверена, когда была маленькая, мы постоянно туда ходили, но эти воспоминания стерлись у меня из памяти.
– Что ж, неплохая идея. Свежий воздух и все такое.
– И когда будете там прогуливаться, сделайте мне одолжение, загляните на пирсе в кафе «На берегу». Для местных это самый настоящий центр досуга, и там подают морковный пирог – пальчики оближешь.
Мы уже в кабинете. В окна льется яркий солнечный свет.