– Могу вам чем-то помочь?
Провожу рукой по волосам.
– Даже не знаю. Я приятельница Линн, вашей соседки сверху. Вы же ее знаете? И вот, похоже, ее нет дома.
Мужчина добродушно смеется.
– Линн в душе. Я слышу через потолок. – Он показывает внутрь коридора. – А вы поднимитесь, почему нет? Она дверь обычно не запирает.
«Какая доверчивость, – думаю я, проскальзывая мимо соседа Линн и улыбаясь ему в ответ. – На моем месте мог оказаться кто угодно».
И благодарю, когда он уже идет по садовой дорожке:
– Спасибо.
Мужчина машет рукой:
– Передайте привет от Пита снизу.
Поднявшись, нерешительно стучу в дверь квартиры Линн. Никто не отвечает. Поворачиваю ручку, и дверь открывается, впуская меня в уютное гнездышко Линн. Оглядываю комнату, чувствую себя если не злоумышленницей какой-то, то уж точно незваной гостьей. Как лондонец, я никогда к такому не привыкну.
Вспоминаются слова баронессы: «Уверена, вы не раз слышали о том, что в маленьких городках люди не запирают входные двери. Казалось бы, клише, но здесь в Хэвипорте это действительно так. Или было так до недавнего времени».
Из-за приоткрытой двери в ванную комнату слышен шум воды в душевой кабинке, в щели просачивается пар.
– Линн?
Через секунду шум воды стихает.
– Кто там?
– Линн, это… это Беккет.
Короткая пауза, и голос Линн повышается на октаву.
– Беккет, о господи! Вау! Подожди, я тут вся мокрая. Сейчас выйду. Ты только подожди…
– Все норм, – громко отвечаю я, а сама улыбаюсь. – Не суетись, прими душ, я никуда не денусь.
Слышен скрип босых ног по акрилу.
– Хорошо… хорошо… спасибо… что заскочила. Я быстро. Я быстро.
Переминаясь с ноги на ногу, мысленно произношу небольшую речь, которую готовила в течение всего дня. До этого момента из нас двоих именно у Линн были проблемы с формулированием мыслей, теперь настала моя очередь запинаться и подыскивать верные слова. Приятного мало, даже чувствую, как плечи напрягаются.
Подхожу к книжной полке Линн, провожу пальцем по корешкам и кричу, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно:
– Пит снизу передает тебе привет.
Слышу сквозь громкий плеск:
– О… О? Пит. Хорошо… спасибо.
– Вроде славный парень.
– Да, он славный! – возбужденно пищит Линн. – Работает в детском зоопарке.
Слышу, как она там плещется, а сама оцениваю взглядом скромный ассортимент романов на ее книжной полке.
«Робинзон Крузо», «Хорошо быть тихоней», «Элеанор Олифант в полном порядке». Все книги об одиночестве.
– Я уже почти все, – кричит из ванной Линн.
А я останавливаюсь на красном корешке довольно толстой книги, причем этот рифленый корешок почему-то кажется мне знакомым. Такое ощущение, что я уже читала именно эту книгу, а потом понимаю, что это вовсе не книга, а толстая тетрадь.
Чей-то дневник.
Апрель 2000 года
– Мама!
Слышу приближающиеся к моей комнате энергичные шаги. Линн, округлив глаза, с тревогой смотрит мимо меня в сторону лестничной площадки.
– Не надо так кричать, Беккет, – говорит мама, появляясь на пороге, и подрагивающими пальцами убирает прядь волос за ухо. – Чего ты хочешь?
– Не могу нигде найти свой дневник.
Мама цокает языком.
– Ты переезжаешь в новую школу и знаешь об этом не первую неделю, так что могла бы серьезнее относиться к сборам своих вещей.
– Я серьезно отношусь к сборам, – сжав кулаки, отвечаю я. – И дневник всегда хранила в одном месте, а теперь его там нет. Так что получается, его кто-то украл.
– Не говори глупости. Кому, ради всего святого, мог понадобиться твой дневник?
Ответа на этот вопрос у меня нет, и поэтому я злюсь еще больше.
Мама показывает на Линн:
– Почему бы тебе не попросить подружку помочь с поисками твоего бесценного дневника?
Я поворачиваюсь к Линн и, сдвинув брови, недовольно констатирую:
– Просила уже, но она чего-то не очень стара-ется.
Линн надувает губы:
– Перестань, я старалась, просто его тут нет, и все.
– Даю две минуты, – говорит мама, выходит из моей комнаты и, громко топая, спускается по лестнице.
Я смотрю на Линн, потом обвожу взглядом комнату, и у меня такое ощущение, будто весь дом качается и скрипит на ветру.
– Мне так грустно, что ты уезжаешь, – говорит Линн и прикусывает нижнюю губу.
– А мне нет, – сквозь зубы отвечаю я. – Этот дом, он плохой. И город этот тоже плохой. Так что и черт с ними.
Линн тяжело сглатывает.
– Но ты ведь еще приедешь? Приедешь, чтобы со мной повидаться?
Я отрицательно мотаю головой:
– Никогда больше сюда не вернусь. Когда вырасту, поеду в Лондон и стану писательницей. И мне все равно, если больше никогда не увижу родителей.
У Линн начинают подрагивать губы.
– А как же я?
– Ты тоже, когда подрастешь, сможешь переехать в Лондон, – небрежно поведя плечами, отвечаю я. – Мы можем жить вместе в большом доме, безо всяких там родителей. И безо всяких мальчишек.
По щеке Линн скатывается слеза, но она пытается улыбнуться.
– И… и мы будем вести дневники, никому их не покажем, только я тебе – мой, а ты мне – свой… И каждый вечер ты сможешь писать в моем, а я в твоем?
Я киваю и протягиваю Линн руку. Обмениваемся рукопожатием.
Тут на пороге снова появляется мама.
Она тычет пальцем в наручные часы и говорит:
– У тебя одна минута. Отец ждет снаружи и машину уже завел. – Смотрит на Линн. – Дорогая, тебе пора, Беккет уезжает.
– А мой дневник? – спрашиваю я.
– О Беккет, хватит уже о нем. – Мама берет меня за руку. – Идем, нечего здесь рассиживаться.
Я выдергиваю руку и самостоятельно спускаюсь по лестнице, оставив маму и Линн позади.
– Если тебе так нужен дневник, – говорит мама, спускаясь следом за мной, – заведи себе еще один, и хватит уже об этом.
Беру толстую тетрадь с книжной полки Линн и взвешиваю ее на руке.
Тяжелая.
ДНЕВНИК Беккет ДИАНЫ РАЙАН.
8–9 ЛЕТ
СЕКРЕТНО!!! НЕ СМОТРЕТЬ!!!
Журчание воды в ванной комнате стихает и превращается в мелкую дробь у меня в голове.
Я не теряла свой дневник.
Его украла Линн.
Давлюсь смехом. Следует ли из-за этого злиться? Да, думаю, его кража была по отношению ко мне предательством. Но это предательство по сути мелочь. Ведь клептомания – обычное дело для ее семьи.
Провожу большим пальцем по твердой рифленой обложке дневника.
Да, это многое объясняет.
Странное поведение Линн в эти последние две недели, как будто ей было что от меня скрывать.
И то ощущение, когда я, стоя на краю обрыва, развеивала пепел родителей. Тогда мне показалось, что у нее есть какой-то секрет, какая-то тайна, которой она хочет со мной поделиться.
Насколько я знаю Линн – а мне кажется, что я начинаю ее понимать, – она, с тех пор как я приехала в Хэвипорт, терзалась из-за того, что сделала. Возможно, она не могла избавиться от чувства вины с того самого дня, как украла мой дневник.
Мы в прошлую пятницу сидели у нее в комнате, и я тогда еще удивлялась, мол, как странно, что не вела в детстве дневник. А мой дневник, пока я задавалась этим вопросом, был здесь, в этой самой комнате.
Уверена, она из-за этого ночами ворочалась, все не могла заснуть, гадала, как мне в этом признаться, накручивала себя и, если по-взрослому, делала из мухи слона. Неудивительно, что она держалась со мной как-то странно.
– Похитительница дневника, – с улыбкой бормочу я себе под нос, листая свои детские записи. – Смешная ты…
Останавливаюсь на датированной четвергом какого-то октября дате, и у меня перехватывает дыхание.
Верхняя половина страницы – это писала я. Почерк, как у любого девятилетнего ребенка, корявый, но уверенный.
Надеюсь, сегодня смогу хорошо поспать. Очень устала.
Ночью случается всякое плохое. Стараюсь не пугаться, но она очень пугает. Она хочет все время быть тут, рядом со мной.