− Вы у меня спрашиваете? Это первая повестка, которую я получил!
− Значит так! – он стал говорить спокойней. – В следующую среду здесь будет врачебная комиссия! Чтобы прошёл её за один день! Если не пройдёшь, мы тебя точно посадим! А за уклонение от службы три года зоны! Усёк?
− Не получится на зону, я ещё учусь! Два месяца ещё!
− Я тебе дам два месяца! Три года не хочешь? Чтобы прошёл! Комиссия с восьми часов! Но… он поднял палец вверх. Сначала до этого в поликлинике сдашь все анализы. Кровь, мочу, и в спичечном коробке принесёшь тоже! Потом с выпиской из карты на комиссию!
В означенную среду знакомый коридор встретил меня уже иным гулом − многоголосым, нервным. Теперь здесь кишел народ. Бледные призывники в одних семейных трусах переминались с ноги на ногу под дверями кабинетов. Вскоре и мне пришлось присоединиться к этому стаду. Стоять на холодном полу босыми ступнями. Каждый шаг отдавался унизительной пустотой. Воздух дрожал от смущённого шёпота, покашливаний и окриков врачей или медсестёр: − Следующий! Не задерживать!
Процесс напоминал конвейер. Дуть в холодную, отполированную тысячами губ трубку спирометра, выдыхая из себя весь возможный воздух. Здесь внимательно постучат молоточком по колену, заставят открывать рот перед усталой медсестрой.
Всё сливалось в один смутный ритуал, где ты был уже не человек, а объект, тело на проверку. Кабинеты менялись, врачи ставили в мою обходную бумагу безликие штампы и росчерки пера. К концу утра бумага испещрилась печатями, а мне это уже надоело. Остался последний рубеж, самый неосязаемый и оттого самый пугающий − психиатр. Почему-то при разговорах в коридоре его все побаивались проходить.
Кабинет номер восемь.
Постучал, вошёл с безразличной миной. Контраст был разительным. Не шум и суета, а тишина. За столом сидел дядечка лет сорока, в вылинявшем халате. Рядом, у бокового столика, сидит медсестра с бесстрастным, как маска, лицом, что-то перебирая в картотеке. Но не она привлекла внимание, а он.
С первого взгляда было видно, дядечка подорванный. Не старостью, а чем-то иным, изнутри. Его движения были резкими, словно на пружинах, но при этом неестественно отрывистыми. Рука, принимающая у меня обходной лист, дёрнулась вперёд слишком быстро, почти хватательно. Глаза, проницательные, обжигали мгновенным, сканирующим взглядом, но тут же отскакивали в сторону, будто испугавшись собственной интенсивности. На лице паутина морщин, но не от смеха, а от постоянного, застывшего внутреннего напряжения. Он напоминал точный, сложный механизм, в котором какие-то жизненно важные пружины были перекручены или надломаны.
Я молча положил испещрённую штампами бумагу на стол перед ним. Он не сразу посмотрел на неё, а сначала пристально, тем самым дёргающимся взглядом, изучил моё лицо, будто пытаясь прочесть что-то за линией лба. В кабинете повисла тягучая, нездоровая пауза.
− Руки покажи до локтя! – рявкнул он так, будто я украл у него получку.
Я протянул руки вперёд…
− А это что такое? – опять орёт, будто я украл и вторую. Он заметил два шрама на предплечье. – Вены резал, да?
− Чо! Порезался! – выдал я недовольно и на эмоциях, потому что заводит, когда тебя ложно обвиняют.
− Ага! – он не скрывал своей радости. − Ты нервный! Поедешь обследоваться в Старопавловку!
Так у нас называли психбольницу, а в простонародье дурку.
Я пожал плечом. Было в тот момент почему-то просто смешно.
− Ну… если надо, поеду конечно! Хоть отдохну там от учёбы!
− Ты смотри! От учёбы он отдохнёт! А не стыдно, что тебя на дурку положат?
− Знаете, как-то индифферентно!
− Ого! Какие ты слова знаешь! А что такое ВЛКСМ знаешь?
− Комсомол…
− Нет! Ты расшифруй!
− Всесоюзный Ленинский коммунистический Союз молодежи…
− А ты не такой плохой, как я сразу подумал! – он подмахнул одним росчерком обходной лист.
Комиссия пройдена. Годен со всех сторон. Плоскостопия не обнаружили, так что впереди меня ждёт пара-тройка лет ходить в кирзовых сапогах.
Постучав в кабинет капитана, я положил на стол бумагу.
− Молодец! – капитан улыбнулся.
− Вот видите! А вы ругались чего-то!
− А где бы хотел служить? – он взглянул на меня ожидающе.
− Да без разницы. Только не в стройбате и не в морфлоте!
− В Афган пойдёшь? Выполнять интернациональный долг?
− Пойду… − ответил я, не задумываясь.
− Ну… тогда я тебя записываю!
− Записывайте… − ответил я уверенно.
На этом мои приключения в военкомате окончились.
Почему я согласился? Несмотря на протест, тяжёлое детство и деревянные игрушки, жила во мне вера в людей. В светлое будущее социализма и победы его во всём мире.
Романтика фильмов про десантников, разведчиков и второй мировой войны. Ведь мужчине, благодаря тестостерону, хочется защищать и заботиться о своей семье, Родине. И несмотря на то, что человек испытывает с детства давление от себе подобных, вера в людей остаётся. Где-то там живут плохие людишки, которые всё время хотят нам напакостить. И если не надеть сапоги, нашу землю будут топтать чужие подошвы.
И наша задача защищать.
Но в то же время я совсем не подумал о своих родных, в первую очередь о матери.
А она ждала дома, сидя на диване. Смотрела повторение вечернего фильма Судьба человека.
− Ну что? Был в военкомате? – спросила она, как только закрылся замок.
− Был, − ответил я, сразу и разуваясь, и заглядывая в зал.
− Сказали, где служить будешь?
− В Афгане!
− Чтооо? – она вскочила с дивана. – Так и сказали?
− Ну да… − я сел на диван.
Мать заметалась по комнате, как птица в клетке, разбивая тишину короткими, неровными шагами.
Глава 26
Я сидел в кресле и наблюдал, стараясь дышать тише. Её лицо было бледным, брови сведены в одну тревожную складку. Она не плакала, но в её движениях была та лихорадочная, слепая энергия, которая рождается на грани отчаяния, когда надо хоть что-то делать, лишь бы не оставаться наедине с мыслями.
− У тебя вообще мозги есть? – выдала она на ходу. – Я твоего отца похоронила, когда тебе ещё трёх лет не было! Ты обо мне подумал?
Я молчал, а по душе скребли кошки.
Без слов, на автомате, она засуетилась, собираясь куда-то. Вышла из спальни, прижимая к груди две вещи, будто священные реликвии