– Ооо, – протянул он, медленно поднимаясь и окидывая меня взглядом знатока, от макушки до носков. Его взгляд задержался на моих ногах, и в уголке рта дрогнула его фирменная зловещая усмешка.
– Прикид – огонь! Моща! Но туфли у тебя, конечно, не ахти... Прям каблуки у деда стащил, что ли?
Он умолк, прищурился, что-то быстро прикидывая в уме. В глазах мелькнул азарт фокусника, готовящего сюрприз.
– А какой у тебя размер ноги?
– Летняя сорок четвёртый, бывает сорок пятый. А зимняя – всегда сорок пятый, – ответил я, чувствуя, как нарастает любопытство.
– Отлично! Бьёт! – хлопнул он себя по колену. – Пошли ко мне!
– Зачем? – насторожился я.
– Пошли, пошли! Не тормози! – он уже двинулся к подъезду, не оставляя выбора.
Мы поднялись на его площадку, пропахшую жарившимися котлетами в одной из квартир. Он ловко щёлкнул замком, скрылся в квартире, бросив на ходу:
− Сейчас!
Из-за двери донёсся сдержанный спор, приглушённый голос его матери:
− Ты с ума сошёл, это же нормальные....
Ответа я не расслышал.
Через полминуты он вышел. В его руках, как трофей, красовались ношенные кроссовки. Настоящие. Найк. Не советские кроссы, а заморская диковинка. Высокие, с мощной белой подошвой-полуторкой, в мелкий серый и чёрный узор. Боковая полоска-логотип, та самая сопля, была подтёртая от стирок и трения штанов, но священный символ угадывался без труда.
Шнурки не белые, а стальные, серые. Кросы были не новыми, но в их поношенности был шик, недоступный ни одной новой паре из Спорттоваров. Они пахли другой жизнью − свободой и стилем.
– На, примерь, – бросил он, протягивая мне сокровище.
Думая, что он дал мне их на вечер, я спокойно примерил один на правую ногу.
− В самый раз!
− Ну… И нормально! Давай сюда туфли!
− Да мне как-то неудобно!
− Неудобно… это когда размер не подходит! – Бугор скрылся в квартире, а через несколько секунд появился вновь.
− Отдашь мне чирик и они твои!
Мне обувь очень понравилась, но Найк фирма дорогая…
− Они больше стоят! – я побежал вниз по ступеням, мягко и бесшумно.
− Да ты не парься! – Бугор не отставал. – У меня отец начальник участка на Красной Звезде!
− Тогда всё понятно! Буду должен!
Майский день выдыхал последнее тепло, пахнущее медовыми распустившимися цветами акаций.
Мы шли по аллее парка: Бугор, я и ждавший нас у подъезда Шорик.
Шорик сиял, как новенький рубль. Футболка, опять с олимпийским мишкой, только новенькая и зернистого серого цвета. Брюки тоже светлые, с костюма, но на нём сидели как влитые. На ногах стильные немного заострённые туфли, накрашенные до блеска.
Волосы зачёсаны назад, и от него пахло одеколоном Саша. Терпким, неистребимо мужским. В его движениях чувствовалась собранная, пружинистая сила боксёра, слегка скованная одеждой.
− Шо, пацаны, готовы ловить волну? − хрипловато ухмыльнулся он. – Гляньте, какие девахи!
В парк поворачивали четыре девчонки. Одеты не броско, но в них было столько жизни, энергии и надежд, что они заряжали своей энергией и вырвавшимся неожиданно смехом.
Дорога наша лежала мимо Вечного огня. Он горел в каменной чаше, трепещущим синим языком, торжественно и одиноко. Мы свернули от него влево, к месту, где будем развлекаться под музыку.
И вот он открылся нам, наш храм субботнего вечера. В стороне, как отрезанный от мира остров, красовался большой бетонный пятак со сценой, окружённый широким, тёмным от воды рвом. Это была хитроумная защита от безбилетчиков, ведь чтобы добраться до рая, нужно было пройти по узкому мостику под оценивающим взглядом строгой тёти билетёрши. Сам пятак был окаймлён невысоким бетонным кольцом, словно бортиком бассейна. Из-за него виднелись только верхние части тел, до пояса. Они стояли в ожидании. Из-за такого бортика создавалось впечатление, что ты танцуешь не посреди поля.
До начала было ещё полчаса, и мы, по общему молчаливому решению, потянулись к аттракционам. Здесь царил другой, семейный мир. Водная гладь лодочной станции рябила от вёсел, отражая гирлянды лампочек. Колесо обозрения, величественное и неторопливое, поднимало в темнеющее небо кабинки с равнодушными к нашей дискотеке людьми. Они с высоты смотрели на парк и город, как на живую карту.
Ларёк с коктейлями и мороженным находился неподалёку. За стойкой орудовала бойкая женщина с быстрыми, как у дирижёра, руками и взглядом, уставшим от этого сладкого безумия и вида отдыхающих.
− Три молочных! − заказал Бугор. Она молнией запустила миксер в металлические колбы. Загудел мотор, взметнулась пенная буря. Через минуту в наших руках оказались тяжёлые, прохладные стаканы с нежно-кремовой пеной.
Мы устроились на лавочке в стороне. О, это было блаженство − настоящее, глубокое, щемящее. Сидишь молодой, почти что бессмертный, чувствуешь холодок стакана в ладони и сладкую, обволакивающую прохладу во рту. Рядом свои ребята.
Впереди целый вечер музыки, смеха, случайных взглядов и возможностей. А сейчас вокруг целая жизнь, неспешная и яркая: крики детей на каруселях, всплески на воде, медленно плывущие по небу огоньки колеса.
Я сделал глоток, и коктейль показался самым вкусным на свете. Потому что он был не просто из молока и сиропа. Он был из юности, заждавшейся своего часа, из предвкушения, что вот-вот грянет тот самый аккорд, и мы, отшвырнув стаканы, рванём по мостику через ров, на этот бетонный остров, где из-за борта уже рвутся в небо первые крики, первые ритмы, первый смех в самую гущу этой танцующей, растущей из бетона жизни.
− В следующий раз я плачу! – сказал я, глядя на безмятежных лодочников.
− Да угомонись ты! – повернулся ко мне Шорик. – У Бугра батя начальник участка на Красной звезде!
− Что, получает так много?
Бугор фыркнул:
− Какой там получает! Там другая тема! Доноры башляют!
Эту тему я знал. У начальников есть доноры. Он проводит им лишние деньги, а потом забирает у рабочего. Если рабочий нормальный, то начальник часть денег ему оставляет. А если прогульщик, то он отдаёт весь лишак, рад и тому, что не выгоняют с работы. Так же ещё есть работники участка, которые работают на поверхности, а числятся под землёй.
Начальник участка с этого имеет все подземные, а кайбашисту идёт подземный стаж. Он после двадцати лет работы выходит на пенсию и получает её как шахтёрскую. А были