От неожиданности я вжимаюсь в сиденье и смотрю на него исподлобья. Недоверчиво.
— Держи. Это тебе. Как ты любишь, с молоком и сахаром, — ровно произносит он, а меня это всё равно коробит.
Потому что привычка покупать мне кофе относится к тому периоду наших отношений, когда у нас всё было хорошо. И такие маленькие жесты заботы с его стороны я воспринимала с благодарностью и любовью.
А ещё всегда целовала его в ответ.
И сейчас, глядя на него, я понимаю, что он думает о том же, о чём и я. Тоже вспоминает наше, без преувеличения, счастливое прошлое.
— Мне подачки от тебя не нужны, — из принципа огрызаюсь.
— Это не подачка, а всего лишь кофе. Возьми, и я отвезу тебя, куда просила.
Не знаю, с чем связана резкая перемена его риторики, но меня она полностью устраивает.
— Ты точно не хочешь, чтобы я отвёз тебя в садик? — уточняет он, когда мы трогаемся.
— Точно, — делаю первый глоток кофе и прикрываю веки от блаженства.
— Упрямая, — подытоживает Богдан и, сквозь лобовое стекло, смотрит на небо. — Ладно. Когда загремишь в больницу с воспалением лёгких — я буду тебя там навещать.
— Типун тебе на язык! — так и хочется толкнуть его локтем в бок. — Если я загремлю в больницу с воспалением лёгких, то это будет из-за эпизода на яхте, Можайский.
В ответ Богдан усмехается и бросает на меня нечитаемый взгляд.
— Знаешь, а я скучаю по твоему остроумию, — внезапно выдаёт муж. — Его, кстати, от тебя унаследовала Наташа. Ты замечала? Бывает, как выдаст что-нибудь — и я сразу же тебя вспоминаю.
Мне хочется наброситься на Можайского с претензиями. Спросить, зачем он мне про это говорит.
Но я молчу, потому что мы уже подъезжаем к супермаркету. Как только он паркуется, я отстёгиваю ремень и дёргаю дверную ручку.
— Дверь открой, — требую, когда понимаю, что он не отключил центральный замок. — У меня нет времени, и ты прекрасно это знаешь.
— Я скучаю по тебе, — его пронзительный голос обволакивает. — Скучаю по нашей семье. Дом без вас с Наташей опустел. Причём настолько, что мне даже не хочется там появляться. Иногда я даже на работе ночую, представляешь? Впервые в жизни почувствовал, что такое одиночество, — он заканчивает свой монолог усмешкой, которая выдаёт его с потрохами.
Я бы очень хотела думать, что Богдан притворяется и своими речами хочет надавить мне на жалость.
Но нет. Муж про свои эмоциональные переживания говорит искренне.
Только я запрещаю себе на них реагировать.
— Когда у тебя была любящая семья под боком, ты этого не ценил, Богдан, — поворачиваюсь к нему. — Так что никто, кроме тебя, в твоём якобы одиночестве не виноват.
— Знаю, — соглашается он и отключает центральный замок. — Знаю, Алис.
Я больше ничего не говорю, молча выхожу из машины — и ещё долго чувствую на спине его тяжёлый взгляд.
Глава 23. Завтра я подаю на развод
Следующие дни я старалась не думать о Можайском. С головой ушла в работу и домашние дела: отвозила Наташу в садик, забирала, читала ей сказки, стирала — я была готова делать всё что угодно, лишь бы не думать.
Каждую минуту чем-то заполняла, чтобы не было пауз. Пауз, которые позволяли моей голове прокручивать снова и снова всё, что связано с Богданом.
Только вот он сам не спешил исчезать. То к Наташе в садик приезжал без предупреждения, то вдруг оказывался в том же продуктовом, где и я — и обязательно с каким-нибудь «полезным советом».
А однажды утром, я подошла к шкафчику на работе, а на двери записка: «Оставил тебе кофе. Как ты любишь.»
Я выкинула стакан, даже не взглянув. Но сердце, предательски сжалось. Бесит.
А потом начала действовать она.
Диана.
Поступил звонок с неизвестного номера. Женский голос, наигранно тихий, мило говорил:
— Алиса, привет. Я… просто хотела извиниться. Наверное, всё вышло очень глупо. Я не собиралась разрушать вашу семью. Просто так вышло. Видимо не судьба вам с Богданом жить долго и счастливо. Такое бывает, ты не одна такая, Алис. В этом мире много несчастных женщин.
Я молчу. Дышу. Считаю секунды, чтобы не сорваться. Но она продолжает неискренний монолог, как под диктовку:
— Богдан добр ко мне. Помогает нам. Но я никогда не требую от него больше… — голос всё более притворный. — Он сам приходит. Сам звонит. Я не прошу его этого делать. Ему хорошо с нами. Я хочу, чтобы ты это поняла и не обижалась. Сама же знаешь, сердцу не прикажешь.
— Теперь ты закончила? — не даю ей вставить больше ни слова. — Забудь этот номер и больше мне никогда не звони. Иначе я за себя не ручаюсь. Запомни эти слова. Я с тобой не шучу. Бери себе своего «помощника» и оба оставьте меня в покое!
Тишина. И вдруг снова:
— Алис, ты всё…
Бросаю трубку.
Сижу с телефоном в руке, глядя в пустоту. Не могу поверить, что она посмела мне позвонить. Наигранно рассказывать про них, про то, как у них всё «само». Нахалка.
Актриса дешёвая. Как она меня бесит. Я её не пугала — я реально готова на неё накинуться и повыдергивать все её дурацкие наращенные волосы.
По дороге в садик за Наташей не могла успокоиться. Снова и снова ругалась с Дианой в голове. Потом убеждала себя, что я выше этого, что она не достойна моих мыслей. Но сама себя перехитрить не получилось.
По пути домой Наташа вдруг удивила:
— Мам, а папа сказал, что скоро мы снова будем жить вместе. Все вместе! И он подарит мне щенка, только ты должна согласиться. Это правда?
Я смотрю на дочь и чувствую, как внутри всё холодеет.
— Папа с тобой говорил об этом? — тихо спрашиваю.
— Угу. В садике.
— Вот сволочь, — бурчу себе под нос так, чтобы дочь не слышала.
Он что совсем на пару со своей любовницей обалдел? Манипулировать ребёнком? Врать ей? Делать вид, что мы скоро снова станем семьей? Еще и питомца пообещал.
Козлина!
Я набрала Богдана в тот же вечер. Он ответил сразу, как будто ждал.
— Мы должны поговорить, — сказала я.
— Я только за.
— Без Дианы. Без театра. Завтра, в парке около садика Наташи. В час дня.
Он не спорит.
— Давно пора, Алис. Я знал, что ты перебесишься.
— Перебешусь? Богдан, твоей самоуверенности можно только позавидовать. С чего ты решил, что я с тобой сходиться