Свежий воздух, на который я так рассчитывала, не приносил облегчения. Наоборот, казалось, что он давит на грудь, заставляет дышать тяжелее. Я чувствовала себя так, словно по мне проехали катком.
Тея в коляске лежала спокойно, её глаза бегали по сторонам, она всматривалась в серое небо, в редкие листья, ещё державшиеся на ветках, в прохожих. Её мир был простым и чистым.
Я свернула к парку. Парк был почти пустой. Утро, прохладный ветер, и только редкие мамы с колясками да старики на скамейках. Шум машин остался позади, и стало тише. Но тишина была гулкой, тяжёлой.
Я остановилась у дорожки, посмотрела на Тею. Она зашевелилась, её крохотные ручки выбрались наружу из пледа, и я поправила одеяльце.
Я двинулась дальше по аллее. Листья под колёсами шуршали, ветер слегка качал верхушки деревьев. Я старалась вдыхать глубже, будто хотела вытеснить из себя все мысли. Но мысли не уходили.
Перед глазами всплывал его взгляд. Такой, каким я никогда раньше его не видела. В нём не было ни иронии, ни мягкости, ни тепла, к которому я привыкла. Только боль и пустота. И именно это убивало сильнее всего.
Я ведь знала, что так будет. Что если он узнает будет именно так. Холод. Отстранённость. Возможно, ненависть. Но видеть это вживую оказалось в тысячу раз тяжелее, чем представлять.
Я остановилась у скамейки, села рядом с коляской и закрыла лицо ладонями. Не заплакала, нет. Просто пыталась хоть как-то собраться.
Ты сделала правильно, Ария.
Ты сказала правду. Теперь он свободен. Теперь он не будет мучиться надеждами. Пусть лучше ненавидит, чем любит призрак, которого больше нет.
Но внутри меня всё равно всё горело. Словно я потеряла кого-то ещё.
Тея тихо загукала, будто почувствовала моё состояние. Я убрала руки от лица, наклонилась к ней. Она смотрела на меня своими огромными глазами, и на губах у неё появилась слабая улыбка.
И это, чёрт возьми, было спасением.
— Ты моя маленькая сила, — прошептала я, осторожно проведя пальцами по её щеке.
Я выпрямилась, глубоко вдохнула. Надо идти дальше. Прогулка уже не имела того смысла, ради которого я выходила, но я должна хотя бы пройтись немного. Пусть Тея вдохнёт этот воздух, пусть увидит мир.
Глава 15. Клеймо Лэнгстона
МЭДДОКС
Я сидел возле кровати отца, глядя, как его грудь еле заметно приподнимается и снова опадает. Его дыхание было похоже на сиплое шипение старой, сломанной машины. Каждый вздох давался ему с трудом, и я почти слышал, как смерть стоит в углу комнаты, выжидая момента, чтобы окончательно вырвать его из этой жизни.
Но внутри меня не было жалости. Ни капли. Ни сожаления. Ни даже тени боли. Только пустота и глухая злость, которую я носил в себе все эти годы. Если честно, даже странно, что я сижу тут. Наверное, из какого-то больного любопытства. Посмотреть, как ломается человек, испоганивший чужие судьбы ради собственного удовольствия.
Отец. Хотя назвать его так у меня язык не поворачивается. Для меня он всегда был Лэнгстон. Холодный, жестокий, равнодушный. Мужчина, который не знал ни любви, ни сострадания. Он использовал людей, как расходный материал. Одной из его главных жертв была моя мать.
Я его незаконнорожденный сын.
С самого моего рождения меня клеймили ублюдком, позором его дома, грязным пятном на его репутации. Каждый день для нас с матерью был адом.
Когда его жена узнала о моём существовании, она сделала всё, чтобы превратить жизнь моей матери в сущий кошмар. Унизить, растоптать, сломать. Она издевалась, швыряла в лицо оскорбления и угрозы. А я рос среди этого яда. Видел, как мать плачет по ночам, как держит меня крепко, будто боялась, что у неё отнимут и меня.
И что самое мерзкое? Лэнгстон позволял этому случаться. Он смотрел и молчал. Потому что ему было похуй. Для него мы с матерью никогда не существовали как семья. Мы были лишь ошибкой, обузой, которую он терпел из-за какого-то странного чувства собственности.
У него был «законный» сын Деклан. Настоящая гордость семьи, золотой мальчик, наследник. И он ненавидел меня всей душой. Видел во мне конкурента. Смеялся надо мной, унижал, делал всё, чтобы я чувствовал себя ещё большим ничтожеством. А отец только ухмылялся, наблюдая, как его любимчик давит меня морально.
Но судьба решила иначе.
Деклана больше нет.
Любимого сына этого выблядка убили его же собственные руки, его безответственность, его мразотное «мне всё можно». Деклан тогда был подростком. Угнал одну из машин отца просто потому, что хотел покрасоваться. У него не было ни прав, ни ума, ни тормозов. Он был коронованным придурком, которому всегда всё сходило с рук.
И тогда он сбил мальчишку.
Прямо насмерть.
Мальчику было столько же лет, сколько и ему самому. Харди. Я помню его лицо, хотя мы почти не общались. Он учился в нашей школе, был лучшим другом Джеймса Уитли. Брата Арии. И вот так, в одну секунду, жизнь Харди оборвалась.
Я до сих пор помню, как весь город гудел об этом. Люди плакали, матерились, кричали о справедливости. Но справедливости не было и быть не могло. Потому что Лэнгстон замял дело. Он вычистил всё.
Сделал так, что Деклан даже близко не попал под удар закона. В газетах писали какую-то липовую версию, свидетелей заткнули, а деньги сделали своё дело. Деклан остался «чистым».
А Джеймс?
Его мир рухнул. Он потерял лучшего друга, и с того дня возненавидел нас. И был, сука, прав. Ведь его ненависть подпитывалась правдой. Я видел, как он смотрел на нас, как стискивал зубы, когда в школе сталкивался с Декланом. Но он ничего не мог сделать. Никто не мог. Всё было под контролем моего «отца».
Но он ничего не мог сделать. Никто не мог. Всё было под контролем моего «отца».
Его связи, его деньги, его власть всё это работало как непробиваемый щит. Все тогда уверились: дело закрыто, справедливости не будет, и можно выдохнуть. Все, кроме одной женщины.
Мать Харди.
Я до сих пор помню её глаза, хотя видел её всего пару раз в жизни. Чёрные, выжженные горем, полные такой боли, что становилось не по себе. Её сын лежал в земле, а убийца продолжал жить, смеяться, веселиться, кататься на дорогих тачках и трахать девчонок. И всякий раз, когда я случайно замечал её в городе, мне казалось, что её взгляд прожигает насквозь. Она не плакала больше. Слёзы у неё закончились. Она