— Раз уж теперь тебе известно о дочери, и ты решил вмешиваться в её жизнь, то мы должны всё обсудить, — сказала я, делая большой глоток кофе, чтобы заглушить дрожь в голосе.
Он молча посмотрел на меня, будто пытался прочитать между строк мой настрой, но затем нахмурился, будто что-то вспомнил, и произнёс, будто тяжесть вечера давила на каждое слово:
— Меня мучает один хренов вопрос.
— И какое же? — переспросила я ровно, хотя внутри всё рвалось — почему он смеет задавать вопросы?
— Почему ты не рассказала, что беременна? — спросил он прямо. В его голосе был не только упрёк, но и недоумение, болезненное и неприятное.
Я сжала чашку так, что пальцы упёрлись в фарфор. Какое право он имеет задавать этот вопрос? Какое право у него сейчас вообще что-то требовать? Но ответила спокойно, хотя в губах горчил привкус старой боли:
— По-моему, причина ясна.
Он зарычал, и это было почти шёпотом:
— Я блядь знаю, что поступил с тобой хуёво, и я сожалею об этом до сих пор, — сказал он, и я услышала искренность или по крайней мере то, что он старается её выдать за искренность. — Но ребёнок — это не то, что можно просто скрывать и прятать!
Я вскинула глаза. Сожаление? От него? От Мэддокса Лэнгстона, человека, у которого вместо сердца — камень? Какая ирония.
Но его слова, вместо злости, вызвали боль. Глубокую, старую. Перед глазами вспыхнуло то самое воспоминание, которое я пыталась забыть: я стою в коридоре университета, в надежде рассказать ему о беременности, а он с Талией.
— Это моё решение, — произнесла я твёрдо, — я решила, что будет лучше, если тебя не будет в нашей жизни.
Его лицо исказилось, от раздражения или от того, что я коснулась чего-то важного:
— С ума сойти! — выругался он, не сдерживая эмоций.
Я не выдержала и резко отрезала:
— Ты сюда ругаться пришёл? — спросила я холодно.
Он вздохнул глубоко и, будто выстраивая мысли по порядку, проговорил медленно:
— Я просто хочу разобраться. Ты думала, что я пошлю тебя на аборт?
Я презрительно фыркнула:
— От тебя всего можно ожидать, — бросила я, потому что это было честно и горько.
Его пальцы сжали край стола чуть сильнее, и он ответил уже тихо, да так, что каждое слово тронуло что-то глубоко:
— Я бы никогда так не поступил. Если бы ты раньше рассказала…
— И чтобы что изменилось? — перебила я, раздражённо бровью поднимая чашку к губам и выдыхая паром.
Он посмотрел на меня прямо своим ледяным взглядом, и в нём мелькал смысл, который мне было трудно понять:
— Всё, — сказал он одним словом, и я увидела в нём оттенок не просто сожаления, а… чего-то другого. Желания исправить без возможности изменить прошлое.
— Уже поздно, — ответила я сухо и сделала ещё один глоток кофе. Слова его висели в воздухе, но у меня не было сил поддаваться на эти внезапные проявления. Между нами ненадолго повисла тишина. Ьяжёлая, как воздух перед дождём.
— Ты хотел обсудить всё насчёт Теи. Давай не тянуть. Начнём.
Он кивнул, и мы перешли к практическому. К тому, зачем в конце концов пришёл он и зачем сели мы за один стол, в одной кухне, под одним светом.
— Я не хочу, чтобы ты каждый день появлялся в моей квартире, — сказала я и сразу видела, как в его глазах вспыхнула раздражённая искра. — Только два дня в неделю.
Он оторвался от взгляда, будто слово «два» стукнуло по его гордости:
— Что, блять? — выпалил он, недовольство рвалось наружу.
Я не поддавалась:
— То, что ты услышал, — ответила я спокойно, будто это был вердикт суда, а не разговор двух людей, когда-то пересекавших свои жизни в хаосе.
Он снова сунул руку в волосы, пытаясь подобрать аргумент, и произнёс уже с заметным нажимом:
— Каждый день.
Мои глаза сверкнули от раздражения:
— Нет! Я не хочу.
Он резко встал, будто сила в его теле требовала движения:
— Ария, если ты не забыла, я тоже родитель, и я не хочу пропустить ни одной минуты взросления Теи.
Я почувствовала, как внутри что-то защемило: да, он отец по крови, и это неоспоримо. Но какая цена этого «не хочу упустить»? Его внезапные появления, его холодная власть и непредсказуемость — это не детство, которое я хочу дать своей дочери.
Я подумала, и, немного уступив в тактике, но не в сущности, произнесла:
— Ладно, только четыре дня в неделю, — сказала я коротко. — Каждый день видеть тебя я не хочу.
Он смотрел на меня не мигая. Тяжело, хищно. Будто мои слова его задели. И да, задели. Я видела это. Его не устраивало ни одно моё условие, но меня это мало волновало.
Я села ровнее, скрестив руки на груди, давая понять, что разговор окончен.
Он тихо выдохнул, поднялся со стула и прошёлся по кухне, словно пытаясь взять себя в руки.
А потом сказал спокойно, но так, что у меня будто холодом пронзило всё тело:
— Тея перейдёт на мою фамилию.
Я резко встала, так, что стул со скрипом отъехал назад.
— Что⁈ — выдохнула я, не веря своим ушам.
Он повернулся ко мне, не моргнув. Его взгляд был твёрдым, ледяным, без сомнений.
— Ты всё правильно услышала, — произнёс он спокойно. — Она — Лэнгстон.
А я стояла посреди кухни, сжимая чашку в руке, чувствуя, как в груди поднимается волна ярости, страха и боли.
Глава 25. Из пепла злости
МЭДДОКС
Я дал Арие две недели. Две грёбаные недели, чтобы свыкнуться с мыслью, что Тея будет носить мою фамилию. Лэнгстон.
Она, конечно, взбесилась. Её глаза метали искры, будто она готова была швырнуть в меня всё, что попадётся под руку. Но я был спокоен. Холоден. Это не просьба. Это факт.
По закону и по крови Тея моя дочь. И ей принадлежит моё имя, нравится Арии или нет.
Смешно, но я до сих пор не привык к слову отец. Каждый раз, когда держу