– Тварь, – холодно процедил он и равнодушно поглядел на нее словно бы новым взглядом. Кэндис сипнула и испугалась, сжавшись. – Как у тебя сейчас дела? Как думаешь, встанет у меня на тебя, вонючая шлюха?
О да, у него встал. Хэл весь подобрался, как хищник перед броском. Он одним резким рывком сорвал топик и лифчик с Кэндис, отшвырнув их в стену, и помедлил, плотоядно окинув глазами ее бледное тело. Вялое для такой молодой женщины тело. Потасканное тело. Он представил, сколько мужиков до него брало его, и вдруг сморщился.
– Я не собираюсь больше засовывать в тебя ничего своего, – брезгливо морщась, сказал он. – Черт возьми, нет. Этого не будет.
Он взял ее за шею, и Кэндис забулькала. Затем встал прямо с ней на вытянутой руке, тряхнул, как куклу, и пронес до стенного шкафа.
– Ты хотела, чтобы я тебе что-нибудь туда сунул? – пробормотал он. В глазах его зажглось что-то недоброе. – Что ж, я засуну.
«Остановись, остановись! Потом будет поздно! Ты убьешь и ее, и после, отведав крови, не сможешь прекратить больше никогда!»
Он рывком открыл комод по левую руку от себя, правой все еще удерживая Кэндис на весу. То, что она была прижата к стене, ее спасало и не давало задохнуться. Она молотила ногами, коленями упиралась Хэлу в живот, сипела и пыталась расцарапать его – бесполезно, до лица она не доставала. Он разъярился, когда она впилась ногтями ему в грудь и оставила длинную алую полосу – прямо по соску прошлась, так, что он вспух, будто его стегнули железкой. Хэл зарычал. Такие звуки можно было услышать разве что в зоопарке в секции хищников. Он впечатал Кэндис затылком в стену так, что едва не расколол ей череп – а потом левой рукой сжал ее запястье и напряг вздувшиеся мышцы. Послышался хруст.
Кэндис орала бы на пределе возможностей своих легких, но не могла – этот урод держал ее за горло настолько ловко, что она не могла бы даже шепнуть его имя. Она беззвучно открыла рот и завопила ему в лицо, и Хэл взбесился еще больше. Он сломал ей и вторую руку, оставив торчать из-под кожи белую кость – а затем отрыл в ящике комода что-то очень подходящее. Розетка была внизу, у плинтуса. Достаточно наклониться. Кэндис увидела то, что держал в руке ублюдок, и забилась с большей силой, игнорируя пульсирующую боль от переломов.
Хэл с отвращением смотрел на нее. На колышущиеся груди, взлетающие то вправо, то влево от ее рваных движений. На рот, разевающийся в немом вопле, как у рыбы. На юбку, сбившуюся так, что стало видно синтетические дешевые стринги. Хэл тяжело задышал. Пенис был прижат к ее бедру, такой напряженный, что на нем пульсировала вена. Кипяток в животе уже превратился в кислоту и сжигал внутренности Хэла. Тогда он почуял что-то противное в воздухе – запах мочи – и понял, что так пахнут трусы женщины, с которой он решил попробовать ради Конни.
Такой же запах был у Хейли на маяке, когда он начал ее душить. Она обмочилась, обмочилась прямо на Хэла, и он резко вынул из нее и кончил уже на бедро – чувствуя себя обгаженным, обиженным, поруганным, совсем убитым. Воспоминания и ассоциации затопили сознание Хэла. Он опустил к промежности Кэндис конусовидную плойку, раскаленную настолько, что самому стало жарко от ее близости к коже. А потом вошел ею Кэндис между ног.
Пришлось стиснуть ее шею до того, что посинела собственная рука, иначе Кэндис выла бы и визжала как проклятая. Боль была такой сильной там, между ног и в животе, что у нее вылезли из орбит глаза, ставшие алыми – в них полопались сосуды. Гримаса ужаса, агонии и безумия исказила ее черты. Хэл сунул раскаленную плойку еще глубже, и Кэндис задрожала всем телом, как от оргазма. На самом деле от этой пытки вся ее нервная система дала мощнейший сбой, а боль, объявшая каждую клеточку, стала невыносимой.
– Почему все вы думаете, что можете со мной так играть, – обронил Хэл и сильно ударил ее затылком об стену. Снова. Плойку в ней он провернул, и Кэндис с переломанными руками, Кэндис с огнем внутри себя тонко захрипела. – Почему вы не хотите поступать со мной по-человечески?
«Будто ты поступаешь по-человечески с ней, – хмуро заметил Другой Хэл. – Ладно. Кончай ее. Ты не знаешь, когда здесь появится ее соседка, помнишь, она говорила, что живет не одна? Тебе не нужен шум. И ты не хочешь попасться ей на глаза».
Теперь этот голос был снова тем, кем приходил обычно, – голосом разума и интуиции, железной, нерушимой, страшной логики чудовища. Голос, который велел Хэлу делать то, что спасет его из любой задницы.
Хэл со стоном вонзил разогретую плойку так глубоко в Кэндис, что наружу торчала только ручка и провод, и бросил его. Кэндис выгнулась дугой ему навстречу. Тогда-то Хэл сжал пальцы и сломал ей шею, тут же брызнув ей на живот и бедро семенем, обильно и густо. И устало расплакался, прижавшись лбом к плечу Кэндис, еще подрагивающей в послесмертной агонии.
Он теперь знал, что чертовски опасен для Конни, и бросить свое страшное ремесло не может, и совсем не представлял, что делать дальше, кроме того, что будет убивать на этот Хэллоуин, потому что сопротивляться себе не способен.
Глава тринадцатая
Лекарство от сердечной боли
Тридцатое октября, семь пятнадцать, а Конни была уже на ногах. Крепко зашнуровав рыжие ботинки и накинув плащ, она осторожно выбралась из дома, стараясь не шуметь, и сбежала по ступенькам к машине Стейси.
В ушах у нее неожиданно зазвучал отцовский веселый голос:
«Эй, Конни, детка! Обещаешь влипнуть в какое-нибудь приключение?»
И от этого ее передернуло.
Констанс еще вчера спросила у Стейси ключи от ее «Шевроле Корвет». В ящике для перчаток лежал техпаспорт. Стейси лукаво улыбнулась: куда это ты навострилась на моей тачке? И Конни честно ответила:
– Нужно съездить по семейным делам. Кое в чем разобраться.
– А, ну раз по семейным… – стало вмиг неинтересно. – Без проблем.
Стейси было достаточно того, что эта стерва убралась из дома, а Тейлор остался и обещал помочь с украшениями для завтрашней вечеринки – вечеринки с танцами, фильмами ужасов, пуншем и отличным настроением. Они ей так украсят дом, что закачаешься. Так что Стейси