На какое-то время мне становится так хорошо рядом с собакой, что я забываю о том, где и с кем я нахожусь. Правда ненадолго. Я достигла такого уровня, что чувствую присутствие Крапивина кожей, не поднимая взгляда.
— Тебе нужно особое приглашение? Мясо стынет.
— Я не голодна, — вру. Аппетит после запаха жареного шашлыка проснулся с неимоверной силой, но есть при ядовитом я не собираюсь.
— Если в течение пяти минут ты не поднимешь свою задницу и не сядешь со мной за стол, ты не получишь еду до завтрашнего дня, — тоже мне проблема. Я с пятнадцати лет сижу на диетах. Денек без еды будет даже полезно.
За стол я с ним, разумеется, не иду. Демонстративно прихожу через минут двадцать и то только потому, что продажный Тихон убегает на зов своего хозяина, который внаглую сманил его мясом.
Крапивин так смачно ест мясо, заедая его лепешками с сыром, которые сделала, между прочим, я, что невольно жалею о том, что сказала. Сейчас бы я с удовольствием проглотила бы все. Но гордость или дурость, поди разбери, не дадут мне в этом признаться.
— Ты убегать-то собираешься или снова заснешь? — неожиданно произносит чистюля, отпивая из бокала вино. Он точно психопат, ибо ни один психически здоровый человек не возьмет с собой на природу стеклянные бокалы.
— Не в этот раз.
— А что так?
— Сиськи при беге колышутся. Неудобно. Надо бы с лифчиком сбегать, а не в купальнике, — да заклейте мне кто-нибудь рот!
— Ну хорошо, а то я как-то нацелился выпить больше положенного и поспать. Но ты, если надумаешь сбегать, маякни. Я дам тебе фору в тридцать одну секунду.
— Пренепременно, дядь Ярик. Спите и не тревожьтесь. В вашем возрасте вредно нервничать по пустякам. Инфаркт не молодеет.
— Благодарю за заботу.
И он спит. Сладко и долго. А я нахожусь под цепким взглядом его охраны. И как только я решаюсь стянуть со стола еду, Крапивин просыпается.
Ну, сволочь! Напиться. Я дико хочу напиться! И это желание с каждым часом все больше усиливается.
* * *
После возвращения в дом Крапивина и уборки посуды, начинается самый настоящий сюр, меня не только провожает один из охранников до комнаты, но и закрывает дверь с обратной стороны. И только когда в двенадцать часов ночи дверь отпирают, до меня доходит! Эта педантично-пунктуальная сволочь, пообещавшая мне не видеть еду до завтрашнего дня, сдержал свое обещание! Наступил, сука, новый день!
После этого открытия, сна снова ни в одном глазу. Я лежу так до часа ночи, а потом все же не выдерживаю и выхожу из спальни. Охраны около комнаты нет. Но я встречаю одного возле лестницы. По мою душу, значит.
— Я не собираюсь пробовать сбежать. Луна не велит. Я на встречу с холодильником.
Шкафоподобный охранник, имя которого я, разумеется, не знаю, на удивление, не идет за мной. На кухне не решаюсь включать свет. Выглянув в окно, понимаю, что охрана тут как тут.
Подхожу к холодильнику и вдруг осознаю, что аппетита, несмотря на бушующие гормоны — уже нет. Единственное, что моя душенька просит — так это огурчиков. Пофиг, что наутро проснусь отечной.
Через двадцать семь минут у меня начинается истерика. Нет, я ничего не крушу, хотя очень хочется.
Целых двадцать семь минут я пытаюсь открыть долбаную банку! В ход идет все! От вилок до ножей. И ничегошеньки!
От бессилия и непрошеных слез, я беру бутылку вина, открываю ее и сажусь на пол. Вливаю в себя совершенно невкусную сухую гадость и в очередной раз поддеваю ножом банку.
— Сука!
Закрываю глаза, сжимая в руке эту гадину, и даю себе установку досчитать до десяти. На десять я пульну эту заразу в стену и пофиг на последствия. Но досчитать не успеваю. На пятой секунде банка из моей крепко сжатой руки исчезает. Открываю глаза. Мне не нужно поднимать взгляд на лицо человека, забравшего банку. Эти руки я уже, к сожалению, знаю.
На кой-то черт полуголый Крапивин, благо в пижамных штанах, садится на пол рядом со мной, не знаю. Но одно я знаю точно: когда он одним движением руки, совершенно не прикладывая никаких усилий, открывает банку и протягивает ее мне, я испытываю самое что ни на есть наслаждение.
— Поговорим, София Вячеславовна, или сразу приступим к интиму?
— Поговорим. Расскажите мне, Ярослав Дмитриевич, для чего на самом деле я здесь нахожусь. Если расскажешь, так уж и быть, я устрою тебе генитальное событие.
— Ну давай, поговорим.
Глава 17
Было бы странно, если бы он начал говорить о том, что меня действительно интересует. Еще более странно было бы, начни я его ублажать генитально. Оба понимаем, что этому не бывать, но зачем-то сидим на полу кухни и молчим. По ощущениям вечность.
И ведь не поешь огурцы, как хотелось бы в одиночку. А вот выпить при нем почему-то не стремно. Пусть видит, до чего меня доводит. Отпиваю противную на вкус кислятину, как вдруг он произносит:
— Вся одежда, которую ты взяла с собой, чтобы впечатлить задохлика, тебе не подходит. Во взгляде порой больше красоты и секса, чем в обнаженном теле, — это он сейчас намекнул, нет, прямо сказал, что у меня шлюшьи наряды?!
— А еще во взгляде можно увидеть посыл туда, где никогда не будет светить солнце.
— В Ян-Майен? — чего, блин? — Норвегия. Этот остров признан самым облачным местом планеты. Солнце можно наблюдать лишь тридцать дней в году, — вот же сучоныш начитанный.
— Нет, дядь Ярик, посыл не в Норвегию, а в жо-пу, — по слогам проговариваю, смотря в его едва заметно улыбающуюся морду. — В жопу. На случай, если не расслышали в первый раз с такими-то выдающимися ушами, — знаю, что ответочка прилетит, но сдержаться не получается. Поддеть его — это единственное удовольствие на данный момент. И да, на голодный желудок, для такой комплекции как у меня, вино из разряда гадости быстро превращается в радость.
Отлично начинает действовать, разливаясь по вена приятным теплом. Недолго думая, снова подношу горлышко ко рту и отпиваю, смотря на Крапивина.
— А ведь я сейчас серьезно. Тебе куда больше подошли бы длинные платья. В особенности с каким-нибудь головным убором типа ко…
И все. Глоток вина из моего рта оказывается расплеснутым на хозяина дома, стоило только услышать про длинное платье и косынку. Или что там у этого чеканутого в голове. Я правда