Я должна остановиться. У меня перехватило дыхание, как и в тот раз, когда со скрипом открылась дверь контейнера и я впервые увидела испуганное лицо Рейнарда.
К тому времени я была никем. Даже не была человеком. Я была животным. Единственным инстинктом, который у меня остался, была первобытная ярость.
Я словно вижу фильм, проецируемый прямо на мой мысленный экран, как Рейнард прижимает платок к носу. Он отшатывается на несколько шагов, не в силах вынести вонь человеческих экскрементов и гниющих трупов.
— Меня вытащили из контейнера последней. Я не могла ходить, поэтому они вытащили меня за одну руку и бросили к ногам Рейнарда. Я лежала в грязи, пока они загоняли других девушек в автобус, который ждал, чтобы отвезти нас к Капо. Я думала, что умру. И мне было всё равно. Даже крик сестры, звавшей меня по имени, не тронул меня. Затем Рейнард опустился на колени и убрал волосы с моего лица. Когда я подняла на него глаза, то увидела слезы на его щеках.
Я понимаю, что снова говорю от первого лица, когда чувствую слезы на своих щеках. Я не утруждаю себя тем, чтобы их вытирать. Это почти конец истории.
— В последний раз я видела свою сестру через грязное окно желтого автобуса. Она что-то кричала, но по какой-то причине я ее не слышала. Я ничего не слышала. Потом автобус уехал.
Я помню это как сейчас — кровь, текшую из носа сестры, и ее руки, прижатые к окну автобуса.
— Рейнард подхватил меня на руки. Когда он нес меня к своей машине, ему на плечо села стрекоза с переливающимися голубые крыльями. Я никогда не забуду цвет этих крыльев. Стрекоза посмотрела на меня и сказала: «Выживи». Я знаю, что у меня, должно быть, были галлюцинации, но именно это она и сказала. «Выживи». И почему-то в моем сознании стрекоза была моей сестрой, и она говорила мне: «Живи, живи за всех нас, за всех девочек в этой темной клетке, которые никогда не станут женами, матерями и возлюбленными. За всех девочек, у которых украли детство, которые подвергались жестокому обращению и были проданы взрослыми без всякой заботы, как подержанный автомобиль».
Райан смотрит на меня, не моргая, и тяжело дышит. Я вижу какую боль ему доставляет моя история. История полная жестокости и несправедливости. Но я продолжаю
— Поэтому я сделала то, что сказала мне стрекоза. Я выжила. Рейнард ухаживал за мной, пока я не выздоровела. Он был добр, вырастил меня, дал образование и продолжал воровать деньги с операций Капо, чтобы время от времени спасать маленькую девочку от кошмара.
Конец истории дается мне легче, благодаря воспоминаниям, связанным с Рейнардом. Поэтому чуть более спокойным тоном я продолжаю: — И каждый раз, когда я краду что-нибудь по просьбе Капо, я чту память моей сестры и тех погибших девочек, оставляя тотем в виде стрекозы, прекрасного существа с очень короткой жизнью. Существа, которое посетило меня, когда я была близка к смерти, и дало мне смысл жить. Я знаю, что без этой стрекозы на плече Рейнарда я бы не пережила ту ночь.
После того, как я замолкаю, наступает полная тишина. Сердцебиение Райана отдается у меня под лопатками. Его дыхание прерывистое, и рука, которой он обнимает меня, слегка дрожит. Наконец, он запечатлевает нежнейший из поцелуев на моем затылке.
Я поворачиваюсь и обнимаю его за плечи, пряча лицо у него на груди.
Райан прижимает меня к себе, его ноги переплетаются с моими, низкий вздох срывается с его губ.
— Ангел, — хрипло шепчет он, — ты чудо. Я так благодарен, что ты выжила. И пока ты жива, я хочу быть рядом с тобой.
Я заливаюсь слезами.
Он не пытается меня успокоить, а просто крепко прижимает к себе, позволяя мне черпать силы из него и давая возможность выплакаться. Когда я перестаю всхлипывать и вытираю сопли, Райан идет в ванную, возвращается с влажным полотенцем и аккуратно вытирает мои щеки и нос. Затем он снимает джинсы и нижнее белье, забирается под одеяло и снова прижимает меня к себе: одна рука у меня под головой, а другая крепко обхватывает мою талию. Его теплое и нежное дыхание щекочет мои плечи.
Я влюбляюсь в него так, как умирающие испускают свой последний вздох: безвозвратно, с надеждой и ужасом одновременно перед тем, что ждет его по ту сторону.
* * *
Мы спим.
Я не знаю, как долго это длится, но мы оба просыпаемся одновременно, наши руки и губы находят друг друга, наши тела и сердца идеально настроены на одну волну. Райан занимается со мной любовью с такой нежностью, что мне становится больно, потому что это так откровенно. С меня сняли жесткую защитную оболочку, которую я носила так долго. Я — всего лишь оголенные нервы, бьющееся сердце и ненасытный голод. Жажда по нему, по этому прекрасному мужчине, который с самого начала увидел меня, который так легко разглядел, кто я на самом деле, и принял меня без осуждения или страха, только с добродушием и распростертыми объятиями.
Он дает мне надежду для человечества.
— Который час? — спрашиваю я несколько часов спустя, когда мы оба насытились и вспотели, запутавшись в объятиях друг друга под смятыми простынями.
— Не знаю, — сонно отвечает Райан. Он поворачивает голову на подушке и смотрит на меня, улыбаясь. — А что, ты готова снова отправиться в путь?
Мой смех низкий и счастливый.
— Конечно, если у тебя есть инвалидное кресло под рукой. Я не думаю, что смогу нормально ходить еще неделю.
Райан выглядит так, будто это лучший комплимент, который он когда-либо получал. Сияя, он приподнимается на локте и целует меня в плечо.
— Тебе не нужно ходить, помнишь? У тебя есть твое личное кресло-каталка прямо здесь. — Он сгибает руку, заставляя вздуться мышцы бицепса, и я смеюсь.
— Ты сумасшедший.
— Я сошел с ума из-за тебя. — Он улыбается мне, и я чувствую себя такой невесомой и легкой, словно меня подключили к баллону с гелием.
— Мне нужно в душ, — говорит Райан, откидывая одеяло. — Ты со мной?
— Подогрей мне воды. Сейчас буду.
— Не задерживайся, Ангел. Я люблю погорячее.
Он подмигивает, встает с кровати и радует меня видом своего великолепного зада, пока голышом шествует в ванную. Я потягиваюсь под одеялом, чувствуя боль во всех мышцах, пытаясь не позволить мрачным