Сшибив крышку с медного котла, в котором, судя по цвету и запаху, был приготовлен глинтвейн, Щука черпает полный ковшик и заливает себе куда-то в бороду.
— И мне давай, — командует Гнедич, — вино человеку и бодрость, и… А, ну да. Это я уже говорил.
— Да! Завязывай, Николай Фаддеич! Вроде бы, всех тут победили. Щас мы, Егор, у schneemann’а печёнку вырежем! У такого гиганта должна быть знаешь, какая⁈ У-уу! Знаешь, сколько она стоит⁈
— Взыграла печень героя, — бормочет дядюшка, тоже хлебая глинтвейн. — А, нет, это из другой оперы…
— Без меня вырезайте, — отказываюсь я. — Я на такое добро вообще не претендую, будь она хоть золотая, эта печёнка! Лучше схожу, осмотрюсь…
— Ну, это дело твое, — охотно соглашается Щука. — Если тебе не надо… Тогда я, конечно, сам. И глазок наколупаю еще…
В этот момент откуда-то из торгового центра раздается вопль. Грохот битого стекла. Удары изнутри о рольставни.
— Помоги-и-ите!
— Внутри у них, видимо, портал открылся, — констатирует Гнедич. — Вот тебе и печёнка!
— Ну Николай Фаддеич, отец родной! Ну может, они там без нас справятся, а?
— Дух в груди укрепим, защищая друзей и отчизну, — наставляет его Николай, бросаясь к дверям ТЦ. — Рук на них дерзновенных никто никогда не подымет!
Щука стонет с досадой, но бросается за воспламененным дядюшкой.
— Вот каждый раз так, Егор! — рычит он мне на бегу. — Вот увидишь, пока мы там будем возиться, почтальонши нашу печёнку вырежут! Ножницами!!! А она ведь и впрямь золотая…
Глава 9
Танцы на льду
Зашли мы со стороны бокового переулка, через какой-то второстепенный вход. Гнедич хотел через главный — чтобы гном шмальнул из дробовика в крутящиеся стеклянные двери. Но тот воспротивился:
— Шуму много, смысла мало, Николай Фаддеич! Viel Krach, wenig Zweck!
Вместо этого Щука повел нас в обход, к скромному железному крыльцу. Подозрительно ловко вскрыл замок, распахнул пластиковую дверь. И вот мы внутри.
В коридорах ТЦ темно: окон нет, магических светильников тоже. Черно-белые шахматные квадраты плитки на полу, опущенные глухие шторы на дверях магазинов. Но откуда-то спереди, из фойе с эскалатором, доносятся шум и вопли.
Дядюшка, как Гэндальф, сотворяет светящийся магический шар, который парит прямо в воздухе. Щука достаёт из кармана какую-то бледно мерцающую штуковину.
— На химических элементах, — поясняет он.
Честно говоря, света всё равно мало — что от первого, что от второго. Но бежим вперед, в темноту, под воинственные возгласы дядюшки.
— Так-то здесь магазин электроники на втором этаже! — пыхтит Щука. Не очень понятно, оценивает он диспозицию на предмет драки или мародерства.
Из фойе, между тем, бахают выстрелы. Сверху, как раз со второго этажа.
— По эскалатору! — командует кхазад.
— Отставить эскалатор! На лифте! — перебивает его Гнедич. — Господи, Щука, да шмаляй ты уже, давай! Война всё спишет!
— Война-то, может, и спишет, — ворчит Щука, — да только жалко! Люди красоту стоили тут, старались…
Тем не менее, он поднимает дробовик, грохает выстрел — и стеклянные двери лифта осыпаются водопадом осколков.
— Как на вершине горы сокрушает дуб под землею глубинною буря; он рушится… — цитирует дядюшка.
— Тю, и к чему оно, Николай Фаддеич? — возражает Щука. — Вообще не подходит! И рушиться нам не с руки, типун вам на язык!
Забегаем в лифт. Гнедич-то, между прочим, прав был, что не сунулись на эскалатор — в свете шара, который дядюшка в ту сторону запустил, становится ясно, что неподвижная лестница заполнена толпой мерзлявцев! Те бродят туда-сюда, а когда тусклый свет озаряет сутулые силуэты, начинают хрипеть, подвывать и махать костлявыми руками. Один, пытаясь дотянуться до шарика, падает с эскалатора.
— Много, — констатирует Щука, — в самую гущу приедем!
И мы — едем! На магической тяге, потому что лифт поднимаем по шахте воздушной подушкой — на пару с дядей.
— Ну-ка, поберегись, — рычит Щука, рассаживая прикладом стеклянные двери теперь уже на втором этаже. Хрустят осколки под сапогами. Выскакиваем наружу, в фойе и — тыщ-тыдыдыщ! — лифт, оставшийся без поддержки, с грохотом рушится вниз.
— Вот! — замечает дядя. — А ты говорил, неуместно! Кстати, я что думаю… Давай их всех тоже в шахту, Егор! Ты справа, я слева — осилишь?
— Да! — ору я. — Погнали!
Мы бежим к центру фойе — на позицию прямо напротив лифта, к большому фикусу. Мерзлявцев тут и вправду толпа — а еще их множество в боковых коридорах, которые от кадки с фикусом хорошо просматриваются — направо и налево.
— Туда их, — голосит дядюшка, — тащи и швыряй! Погоди только, лифт подниму!
Кабина лифта снова ворочается, плывет с первого этажа на третий. А потом мы с Гнедичем начинаем зачистку.
ТЦ заполняется гулом ветра. Мерзлявцы ковыляют к нам — а мы их подталкиваем, подхватываем, тащим воздушными потоками. Из коридоров в фойе — и туда! Вниз, в шахту. Щука страхует, метко стреляя из дробовика по коленям самым вертким и самым грузным мерзлявцам, если те мало-мальски успешно сопротивляются утрамбовыванию в шахту лифта.
Настоящий ревущий ад! Мелькают конечности и задубевшие в злобной гримасе лица; а вместе с мерзлявцами повсюду летают рождественские украшения: шары, гирлянды и гигантские муляжи коробок с подарками, висевшие под потолком ТЦ. И…
— Постой, Николай Антоныч! — орет Щука. — Halt!
…Ну а я не ору.
Просто бросаюсь вперед, окружив себя этаким воздушным пузырем, отталкивающим дядины вихри — потому что среди тел мезлявцев мелькает вдруг человеческий силуэт — фигура девушки в джинсах и свитере, с развевающимися волосами.
Бух! Валю ее на пол, прижимаю собой. Мы сейчас — как под черепашьим панцирем, над которым бушуют ветра раздухарившегося дяди Коли.
…И в этот момент врубается свет.
— Э… Арина?
— Егор? — произносим мы одновременно с подружкой Ульяны. Той самой, которую я давеча угощал пирожным. Здесь же!
Снова грохочет лифт, которым дядюшка припечатал ораву зомби, ссыпанных в шахту. Одновременно гремят выстрелы — с третьего этажа, с фудкорта, сразу несколько человек открыли огонь по мерзлявцам на эскалаторе. Который, притом, заработал — и тут же почти все мерзлявцы попадали на