Забавно — первые недели в колонии я был уверен, что попал в ад, и мечтал любой ценой вырваться отсюда. И вот, уже второй раз отклоняю предложение о полностью легальном освобождении. Причем сейчас даже отречения от фамилии не требуется. Но, как говорится в одном старом анекдоте, «есть нюансы».
Государева служба — это, конечно, разъезды, интересные знакомства, карьерные перспективы, да и наверняка вокруг неженатых опричников вертятся девицы в широком ассортименте. Но по существу — так ли это отличается от отбывания срока в колонии? Тем более с моим-то профилем. Не сомневаюсь, Государство заинтересовано в сборке разумных с определенными умениями и свойствами. Да, для применения родового дара требуется согласие вступающих в мену — однако под угрозой пыток или смерти разумный согласится на многое. Если я принесу присягу, кочевряжиться будет поздно — придется исполнять приказы. Как сказала по какому-то поводу моя тетка, «не давши слова — крепись, а давши — держись».
А потом, поступить на службу означает оставить родовые владения под управлением наивной Ульяны, которой Гнедичи вертят, как хотят. Допустим, когда-нибудь я вернусь сюда свободным человеком — но много ли к тому моменту останется от состояния Строгановых?
И еще это означает бросить под контролем бабули-психопатки горстку и так уже всеми брошенных подростков. А ведь каждый из них может стать великим магом — солью этого мира. Теперь, когда у меня появилась возможность неиллюзорно влиять на их судьбы…
А к жизни в колонии я уже привык. Тут главное — поставить себя. Многое предстоит изменить к лучшему, ну так я уже начал.
— У вас ко мне все, господин штаб-ротмистр? Обследование закончено? Я могу идти?
— Ну идите, господин Строганов, — вздыхает жандарм. — Раз счастья своего не понимаете — идите…
Пожимаю плечами. Я, может, и не понимаю своего счастья. Но точно не позволю другим понимать его за меня.
Спустившись с крыльца, сразу перехожу на бег — к ночи ударил морозец, в рубашке ощутимо так некомфортно. И жрать опять хочется, хотя жандармы и поделились со мной сухпайком. А ленивая задница Дормидонтыч так и не выхлопотал нам в холл чайник… совсем я его распустил с этими похищениями и инициациями, надо застроить.
Возле входа в наш корпус навстречу мне поднимается тонкая фигурка. От изумления притормаживаю, ботинки взметают свежий снег.
— Гланька? Ты что тут делаешь? Не замерзла?
Последний вопрос глупый — Алгая распространяет вокруг себя мягкое тепло. Едва она подходит, я словно в хорошо протопленное помещение попадаю.
— Я тебя дожидалась. Вот, ужин принесла. Присядем на минутку?
Эльфийка легко проводит ладонью — и снег со скамейки исчезает, поверхность становится сухой. Садимся, и Аглая ставит между нами сэндвич из хлеба с котлетами. Еда, должно быть, смерзлась в ледышку… глупая мысль, из рук Аглаи все выходит теплым, словно только что из духовки.
— Я хотела спросить… — говорит Аглая с необычной для нее робостью. — Этот смешной карлик, Сопля, все мне рассказал, даже несколько раз… Я знаю, от чего ты отрекся… ради меня? Ведь не… чтобы… ну, не поэтому?
— Ты канефна офэн крафивая, Глафька, — начинаю говорить с набитым ртом, потом беру паузу и дожевываю. — Но хватит уже смотреть на себя как на кусок мяса, а? Ты мерзко вела себя в последнее время. Но не потому, что ты конченая, или не потому, что ты имеешь ценность только из-за своих офигенских буферов, поэтому надо повсюду ими размахивать — иначе тебя просто не будут видеть. Это все ты сама себе внушаешь. Нет, на самом деле ты так себя вела, потому что это выбрала. И можешь выбрать по-другому.
— На самом деле, — Аглая смотрит на россыпь снега, мягко мерцающего в свете прожектора. — На самом деле я хотела сказать… я хотела попросить прощения за свои слова там, на танцполе.
— Принимается. И да, я тоже хочу попросить прощения. Тоже — за слова на танцполе.
Мы немного сидим молча — наблюдаем за кружением снежинок. Едва касаясь рыжих волос Аглаи, они тают. На ее лице — ни следа вульгарной косметики, только приглушенное сияние кожи. Так она выглядит даже ярче, чем в боевой раскраске.
— Славно простились, — усмехается эльфийка. — А я теперь зарегистрированный маг второго порядка, Егор. И при этом — отрезок. Завтра меня отправят на каторгу.
— Не отправят. Я договорился обо всем. У нас завтра очень удачно откроется вакансия ассистента преподавателя магии. Немцов говорит, ему тяжко одному контролировать эфир, когда эдакая шобла тренируется. Нужен помощник, как раз второго порядка. А у тебя резерв, гм… четвертого размера. Но это если ты согласна поработать, Гланя. А Немцов уже согласен учить тебя учить.
— Я буду много тебе должна…
Да, Аглая вела себя глупо, но она очень умна. Это и хорошо. Не имел намерения вводить ее в заблуждение.
— Не мне. Роду Строгановых. Хоть пока он и состоит из меня одного. Да, вот так мы, аристократы, вербуем сторонников. А ты думала, в сказку попала?
Аглая улыбается:
— Спасибо за честность. Моральный долг — вот что было бы невыносимо. А так понятно, да. Заметано, я на твоей стороне, Строганов. А это значит, отрезки тоже… почти все, — и добавляет нехотя: — Кроме Бледного.
Да, наш Повелитель Мух даже по меркам отрезков все сильнее теряет берега. Проблема, которая наверняка даст о себе знать в ближайшее время… но, надеюсь, не сегодня.
На сегодня довольно кризисов и их разрешений. Пора на боковую.
Аглая прощается и уходит в свой корпус. Не удерживаюсь от того, чтобы проводить глазами ее стройную фигурку.
* * *
— Гланя все мне рассказала, — говорит Вектра.
Кошусь на нее настороженно. Она такая ранимая… не обидно ли ей, что я столько сделал ради другой девушки?
Но глазища Вектры смотрят на меня с восторгом и нежностью:
— Ты такой крутой, Егор. Представляю, каково тебе было… Но я знала, ты никогда бы не поступил по-другому.
Лицо Вектры светится радостью, надеждой и бесконечной какой-то добротой. Безумно хочется обнять ее, прижать к себе и не отпускать… никогда, быть может. Но сейчас день, мы сидим на скамейке возле спортплощадки, и защитный контур в браслете никто не отключал.
Впрочем, проблема не только и не столько в этом. Прикрываю глаза.