— Ну вот что, если Алька просто сгинет-на, как раньше Серый, Боек и Яська? — кипятится Тихон. — Нам что, тупо своей очереди ждать, как овцам, короче, перед бойней?
— Ждать ничего не будем, — веско отвечает Бугров. — Если через два дня Алька не объявится — Немцов ответит.
* * *
По случаю инициации Маркова объявили два дня внеплановых выходных, что вместе с субботой и воскресеньем дало четыре. Ни в мастерскую, ни на уроки не гоняли. В первый день воспитанники тупо валялись на койках, откисая — на магическом сленге такая резкая слабость называется «откат», обычное дело после перенапряжения. Даже до столовой могли добрести не все, и администрация неожиданно явила свое человеческое лицо, разрешив приносить еду в спальные корпуса.
Наша попытка побега так и осталась незамеченной, а о нападении на себя Карась, по всей видимости, докладывать не стал. Гибель охранника, которого звали Тони, тоже никакой реакции не вызвала — даже фотографию в траурной рамке никто не поставил. Я уже начал подозревать, что Хтонь что-то намутила с памятью о нем, но услышал, как кто-то из персонала поминает покойного недобрым словом, потому что из-за его безответственной гибели пришлось менять утвержденное, удобное всем расписание дежурств; вот что ему стоило предупредить о своих планах письменным заявлением за две недели? Дело в том, что персонал колонии — как и все, насколько я успел разобраться, граждане Государства Российского — делился на две неравные части. Те, кто владел магией, даже и первой ступени, ценились на вес золота. А те, кто магией не владел, стоили недорого.
Книг в спальный корпус воспитанникам почему-то не выдавали — кроме той детской энциклопедии, которую я уже прочитал. Я подумал, что надо бы их потребовать — наверняка по уставу это положено; да кстати и с самим уставом стоит ознакомиться, а то почему один Немцов козыряет его знанием. Но после стояния на холме сил качать права не было, и я черпал знания о мире, куда меня занесло, из телепрограмм и разговоров с ребятами.
Тихон после рывка проникся ко мне доверием и охотно выложил свою историю. Оказывается, его семья, Уваловы, хоть и не были дворянами, а считали себя древним родом. Дар особым образом чувствовать Хтонь передавался от отца к сыну. При старых Строгановых, то есть моих предках, Уваловы процветали — только они могли попасть в некоторые особенные места Васюганской аномалии. А дорвавшиеся до управления Бельские стали промысловиков теснить; понавводили своих регламентов и объявили промысел Уваловых незаконным. На самом деле Увалова-старшего постоянно пытались охмурить, обещая золотые горы, если он откроет доступ к некоторым из своих угодий. Тот отказывался, а однажды спустил на переговорщиков собак, заставив убегать со двора в рваных штанах. И когда шестнадцатилетний Тихон попался с хабаром на выходе из аномалии, его отцу поставили ультиматум: либо он показывает тайные тропы, либо его сын отвечает по всей строгости закона.
— Батя мой — кремень, — с гордостью говорил Тихон. — Даже не ответил ничего этим гадам, а только подошел к дверям псарни и выразительно так руку на задвижку положил. Ну, мне и впаяли срок по полной программе… А нехрен на Уваловские угодья зариться! Что наше — то наше…
Никита Бугров сидел с нами, но по обыкновению молчал, уставившись куда-то в пространство. Разговорчивый Тихон рассказал его историю за него.
— Никитос-то наш сам с Тамбовщины. Из крестьян, на селе вырос, с детства по земле работал. А по выходным — на мопед и на дискотеку в уезд, меситься с тамошними. Вот однажды парни с уезда злобу на Никитоса затаили и явились, короче, в село, разбираться. Подгадали еще, чтоб Никитос один был в поле против их пятерых. Тогда у него и случилась инициация первого порядка… Уездных всей артелью потом из земли выкапывали, хорошо, неглубоко увязли, живы остались. А Никитоса в Коломенское магическое училище определили. Кабы сложилось — был бы сейчас господин государев опричник…
Бугров невесело ухмыляется. Пытаюсь представить его в черно-белой опричной форме — и не могу. Не вяжутся у меня его рожа, просящая кирпича, и руки-грабли со всеми этими эполетами, аксельбантами и шелковыми перчатками.
— Но фишка легла по-другому, — продолжает Тихон. — На курсе тройка аристократов была. Из мелких, видимо — тех, кто породовитее, в Можайское отправляют. Но домашние учителя магии у них были, так что колдовали они покруче земского быдла. Вот и стали над Никитосом куражиться — думали, ему на их заклиналки ответить нечем, потому что откуда он в коридорах землю возьмет. А Никитос терпилой не захотел быть. Спер где-то негатор и черенок от лопаты. Как его прижали в душевой — негатор врубил и отделал этих дворянчиков по-свойски, значит, по-крестьянски. Они потом помоиться не хотели — по понятиям доложились куратору, что вот так, мол, неудачно упали с лестницы, все трое. Но не прокатило — одному из них Никитос так харю разнес, что вся опричная медицина ее не собрала взад как было. Лицевой нерв повредился, такое что-то. Ну, папаша этого аристократа Никитоса на малолетку и упек.
Бугров улыбается краешком рта — гордится, видать, своими подвигами.
К нам подходит Аглая — вся на взводе, как пружинка.
— Дело — труба, — сообщает девушка то, что все и без нее прекрасно чувствуют. — Третьи сутки пошли. От Альки ни словечка, все запросы хотя бы на видеоконтакт нам отклоняют. И Немцов, зараза, только сейчас отошел от него.
— Почем ты знаешь? — интересуется Тихон.
— Слышала, как Таня-Ваня с техничкой трепалась. Эта дурында, в смысле Таня-Ваня, а не техничка, глаз на Немцова положила, вот и следит, куда он ходит. Совсем сдурела баба от одиночества — говорит, не беда что убивец, зато холостой… Еще сказала, он на ночное дежурство к вам выйдет.
Таня-Ваня, официально Татьяна Ивановна — воспитательница «Веди», то есть женской группы. Действительно, женщина в отчаянном возрасте. И весьма разговорчивая, что нам на руку.
— Если завтра Альку увезут, — горячится Аглая, — мы его никогда больше не увидим. Писем от него не будет, как от тех троих. Что,