У меня перехватывает дыхание.
— Что это значит?
Виктор чуть оживляется, наконец проявляя интерес:
— Его существование стало занозой в моей жизни.
Я качаю головой, пытаясь найти логику:
— И ты его убил?
— Пришлось, — спокойно отвечает он. — Лиам был одержим своей мёртвой невестой Айлой, которая надела кольцо без разрешения семьи — то есть без моего. Я разорвал их помолвку и сказал, что она уехала учиться. Я хотел, чтобы ты жила в Вирджинии — для отвода глаз, будто Айла пошла дальше. Но, сука, Лиам сразу понял, что ты — не она. Чем глубже он копался, тем больше узнавал обо мне. Он начал обвинять меня в смерти Айлы и их нерождённого ребёнка. Его одержимость Айлой превратилась в одержимость мной.
Виктор фыркает, качает головой, словно вспоминая плохую шутку. У меня подкашиваются ноги.
— Так ты велел убить Айлу, потому что она была беременна?
— Нет. Я велел убить Айлу, потому что она была шлюха, как и её мать.
— Ты использовал меня.
— Использовал, чтобы отвлечь его, — признаёт Виктор. — Но, как всегда, от тебя толку не было. Пришлось убрать Лиама.
Я не отвечаю. Это его приём — манипулировать, заставляя верить, что во всём виновата я. Может, так и есть. Может, меня вообще не должно было быть. И теперь вселенная мстит.
Шёпотом, почти беззвучно, выдавливаю:
— На той флешке ведь не было информации, которую я искала?
Улыбка Виктора только ширится. Он не отвечает. И я не собираюсь подкармливать его эго вопросами. Флешка была ловушкой, чтобы подставить меня под подозрение в убийстве Лиама. Мир вокруг начинает кружиться.
И тут я срываюсь. Настоящая истерика. Всё, что под руку — летит в стену. Бумаги, вещи — к чёрту порядок.
— Я не буду твоей пешкой! — кричу.
Виктор наконец встаёт, раздражённый.
— Хватит, Изель.
Но слова «хватит» для меня не существует. Я рву его кабинет в клочья.
Тогда Виктор берётся за грубое. Он хватает меня за волосы, дёргая назад. Боль простреливает, но я не дам ему увидеть это. Смотрю ему прямо в глаза.
Он наклоняется, и прежде, чем я успеваю среагировать, его ладонь врезается в моё лицо. В комнате звенит пощёчина. На миг всё замирает. Но я не дам Виктору почувствовать победу. Вытираю кровь с губы и усмехаюсь:
— Это всё, на что ты способен?
Ярость копится в его взгляде. Виктор всегда бил, чтобы показать власть. Я знала его удары. Но сейчас в его глазах что-то другое.
— Это бравада из-за того федерала, с которым ты трахаешься? — шипит он.
Я замираю. Он знает про Ричарда. Про то, что я чувствую. И он не задумается использовать это.
— Я позабочусь, чтобы твой агент прочувствовал настоящую боль.
Он озвучивает мои худшие страхи. Всё. Хватит. Меня больше не держат на поводке.
Я со всей силы бью его ногой между ног. Виктор оседает, хватаясь, и выпускает меня. Я хватаю его за воротник и, почти шёпотом, но смертельно холодно говорю:
— Если ты хоть вдохнёшь рядом с ним — твои крики будут последним, что услышишь, прежде чем я раскрашу эту комнату твоей кровью.
Виктор думает, что выиграл? Ошибается. Он недооценил злую женщину.
Я отпускаю его. Он отступает, задыхаясь. Хочет что-то сказать, но я не даю шанса.
— Ты многому меня научил, Виктор, — произношу, не отводя взгляда. — И поверь, я использую всё это, чтобы защитить его.
Я разворачиваюсь, и, уходя, бросаю последнее:
— И знай: я сделаю так, что будет больно.
Дверь гремит за мной. Пять часов дороги в Холлоубрук — впустую. Хотя нет… не совсем. Внутри у меня хаос. Чувства к Ричарду — как зыбучие пески. Чем сильнее рвусь, тем глубже увязаю.
На телефоне его имя мигает сотней звонков и сообщений. Хочу ответить, услышать его голос. Но руки трясутся, и я не могу нажать кнопку.
Быть рядом с Ричардом — это как шагнуть в океан эмоций. Он больше, чем просто хороший секс. Каждое прикосновение, каждый поцелуй — фейерверк. Он умеет лишать меня опоры.
Но я не дура. Знаю: для него всё — лишь секс. Думает, вытащит из меня информацию. Но всё не так просто.
Смотрю на экран. Мозг орёт: «Ответь!» Но нутро шепчет обратное. Я убираю телефон в карман. Мне нужно собраться. Выстроить план. Быть на шаг впереди Виктора. Последнее, что мне нужно — завязнуть в дерьме Ричарда, как бы сладко он ни касался.
Дорога в Вирджинию кажется бесконечной, словно то самое дурацкое длинное слово про лёгочную болезнь. Телефон снова вибрирует. Наверняка это он. Но я жму на газ. Может, я права. А может, и нет.
Я паркуюсь у дома. Наконец-то подальше от цирка Виктора. ФБР вернули мне жильё неделю назад, и я радовалась, что снова одна. Но теперь Кэсси нет. Брат увёз её вещи, как только открылся доступ.
Я захожу внутрь — темно. Видимо, за свет никто не платил, пока ФБР хозяйничали. Стою, жду, пока глаза привыкнут. Но тьма здесь тяжелее обычного. Обычно я не зажигаю свечу — знаю, что она только создаст новые тени.
Но сегодня хочу видеть. Хочу, чтобы свет высветил всё, что я потеряла.
В кухне пусто. Без вещей Кэсси место будто чужое. Нет её дурацких растений. Холодильник без стикеров с рожицами. Пустота.
Роюсь в ящике — нахожу зажигалку. В ладони она тяжела. Вытаскиваю из глубины пачку свечей. Пыльные, забытые. Символично.
Щёлкаю зажигалкой. Подношу пламя к фитилю, и огонь глотает тьму.
— Больно… горит… пожалуйста, хватит!
Ставлю свечу, зажигаю следующую. Жар щиплет пальцы.
— Я буду хорошей, обещаю! Только прекрати!
Руки дрожат. Я не вздрагиваю. Уговариваю себя, что ничего не чувствую. Ставлю свечу на подоконник. Тени ползут по стенам, словно призраки.
— Видишь? Вот что бывает, когда не слушаешься. Это твоя вина. Если бы молчала, не было бы так больно.
Глаза щиплет. Жду — хоть одна слеза скатится, принесёт облегчение. Но нет. Никогда нет.
— Молись, чтобы это прекратилось. Скажи, что тебе жаль.
Я наклоняюсь ближе к огню. Жар греет лицо, почти манит дотронуться, проверить — будет ли он жечь так же, как тогда. Пальцы дрожат, зависнув над пламенем, но я не двигаюсь. Не могу. Боль должна облегчать, правда? Страдание должно очищать, делать сильнее. Но этого не происходит. Есть только боль.
— Ты. Сможешь. Это. Выдержать?
— Нет.
— Вот и хорошо. Может, теперь ты усвоишь.
К чёрту это. Я лучше кину себя под душ и утоплю голоса в шуме воды о кафель. Там хотя бы можно притвориться, что