Вот оно, думаю я, когда в её голосе появляется лёгкая, скрытая мягкость. Та самая, что мне дано видеть лишь изредка. Та, что прячется за её бронёй. И это притягивает меня ещё сильнее.
— Я в них полный ноль, но готов спустить все выигрыши, чтобы добыть тебе плюшевого медведя, — уверяю я с улыбкой.
Шарлотта закатывает глаза.
— Самоуверенный ты, ковбой, — бормочет она, но всё же дарит мне ту самую благодарную усмешку.
Небо похоже на сахарную вату, что мы только что видели в ларьке, мимо которого проходили. Яркие полосы розового, пушистые облака, вплетенные в васильково-синюю дымку сумерек, создают ровное, мягкое свечение над шумным карнавалом. Сжимая в руке ладонь Шарлотты, я веду нас сквозь ряды фургонов с едой, чьи гирлянды только начинают загораться.
— Смотри, очередь совсем небольшая!
Шарлотта указывает на нашу цель и чуть тянет меня за собой, ускоряя шаг. В другой руке у нее болтается наполовину опустошённый пакет с попкорном. Я иду следом, доедаю последнюю сладкую крошку от своего сладкого хвороста и бросаю тарелку в ближайшую урну. Перед нами всего человек шесть: семья с двумя маленькими детьми и пара подростков, которые больше увлечены телефонами, чем друг другом. Мы встаем за семьей; малышка лет двух-трёх с интересом поглядывает на нас через мамино плечо, а её старший брат нетерпеливо ждет, пока отец вернёт ему ковбойскую шляпу.
— Больше не клади её на землю, Кольт, — мягко наставляет отец. — Всегда ставь её на тулью — верхушку, иначе будет плохая примета. А тебе это к завтрашнему заезду по овцам ни к чему.
— Да, папа, — серьезно отвечает мальчишка, глядя из-под широких полей своей шляпы. Потом он замечает меня, и глаза у него становятся круглыми, как блюдца. Он дергает отца за рукав и, едва переводя дыхание, восторженно шепчет: — Это ковбой!
Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Его восторг — громкий, как рев быка в загоне, но он такой искренний, что я невольно расправляю плечи. Второй рукой мальчишка указывает прямо на меня. Когда я только начинал ездить, всегда находил время, чтобы поздороваться с детьми, записавшимися на «мэттон-ба́стинг» — заезд на овцах. Это были мои первые настоящие поклонники. Разговор с испуганным ребёнком, которому предстояло держаться за спину овцы, всегда лечил во мне какую-то незаметную трещину. Сейчас я понимаю, как давно этого не делал и как скучал по этим моментам. Я люблю детей. Они честные, открытые и ещё не тронутые жестокостью мира.
— Не показывай пальцем, Кольт. Это невежливо. Простите, — обращается мать к нам, всё внимание устремив на сына. Шарлотта сжимает мою руку, и я, перехватив её взгляд, понимаю, что она даёт мне зелёный свет. Я шагаю вперёд и приседаю, чтобы оказаться с мальчишкой на одном уровне.
— Ты ведь Кольт, да? — спрашиваю я. Он кивает, будто у него на шее пружина. — Ну, ну… — я оглядываю его с головы до ног. — По-моему, тут ковбой стоит.
— Я? — он явно ошеломлён. Родители улыбаются за его спиной.
— Конечно, — подтверждаю я. — Ты ведь участвуешь в родео?
— Да! — он подпрыгивает на носках. — Это мой первый заезд по овцам, но я уже несколько недель тренируюсь на соседских.
— Слушай, да ты прям подготовленный парень! — хвалю я. — И совсем не боишься?
— Нет, сэр.
— Даже капельки? — притворно удивляюсь я. Он решительно мотает головой. — Слушай, ты мне кое-кого напоминаешь. Тоже настоящая ковбойша, выигрывает все заезды в этом году. Каждый день тренируется, трудится… прямо как ты.
— Это та красивая леди, что с тобой? — Кольт смущённо краснеет, а его мама тихо хихикает. Я встаю и подзываю Шарлотту. Она опускается рядом со мной на колено, и мы вдвоём дарим мальчику полное внимание.
— Это Шарлотта Страйкер, лучшая наездница в баррел-рейсинге, что я видел. Она с конём по кличке Руни тренируется каждый день, и их невозможно обойти, — представляю я её, словно мы с Кольтом старые знакомые. Он чуть приподнимает поля своей шляпы.
— Здравствуйте, мэм, — чуть тише говорит он, но явно зная, как положено. Его младшая сестрёнка тем временем выбирается из маминых рук и становится рядом с братом.
— Привет, Кольт, — машет ему Шарлотта. — Похоже, завтра у меня будет за кого болеть. С таким трудолюбием у тебя всё получится.
— Красивая, — вдруг выдаёт девочка и подходит вплотную к Шарлотте, схватившись за ленту на её платье. Шарлотта мягко освобождает свои волосы из маленьких пальцев.
— Спасибо, — улыбается она и показывает на пышное сиреневое платьице девочки. — А у тебя тоже красивое. Прямо принцесса.
— Рапунцель! Принцесса! — хлопает в ладоши малышка.
— Её зовут Мари, но сейчас она одержима Рапунцель, — поясняет мама. Она подхватывает дочь и кладёт руку на плечо сына, подтягивая обоих ближе к себе.
Операторы запускают аттракцион, и очередь начинает двигаться. Я поднимаю шляпу в знак прощания.
— Хорошей тебе езды, ковбой. Почему ты так на меня смотришь, Чарли? — спрашиваю я, когда мы устраиваемся в нашей кабинке колеса обозрения. Конструкция постанывает, но это часть веселья — всегда есть лёгкое ощущение, что этот ржавый механизм может развалиться. Когда кабинка раскачивается, Шарлотта придвигается, обвивая мою руку.
— Просто… ты был так мил с этим мальчиком. Не ожидала, — она кладёт голову мне на плечо и тихо вздыхает. — Наверное, это стало моим любимым в тебе. Ты никогда не такой, как я думаю. Ты лучше.
Её слова попадают прямо в сердце. И это не только привычное влечение — в этом что-то глубже. Такая нежность и тепло, что в голове тихо звучит слово «любовь». Может, рано, но оно ощущается правильным. Я подцепляю пальцем её подбородок, заставляя встретиться взглядами. Ветер играет прядями вокруг её лица. Глаза — как калейдоскоп изумрудных и нефритовых искр. Я провожу пальцем по линии её скулы, замирая в этом моменте, и тянусь к её губам.
Они мягкие, тёплые, с лёгким вкусом сладко-солёного попкорна, который странным образом идеально сливается с её собственным вкусом. Я обхватываю её затылок, углубляю поцелуй, и она открывается мне сразу, как только я касаюсь её языка. Мы утопаем в этом поцелуе, захватывая воздух между жадными прикосновениями, скрывая тихие стоны и вздохи под радостные крики других пассажиров, пока кабинка снова падает вниз.
Я отстраняюсь, с удовлетворением отмечая, как её