Пожимаю плечами. Кто я такая, чтобы кого-то обвинять?
– Обвиняет суд и уголовный кодекс.
Она отмахивается. По морщинистым щекам бегут дорожки слез.
– Ты знаешь, мне уже как-то все равно… что с меня взять, мне восемьдесят лет скоро. Посадят, так посадят. Лишь бы с Мариной все было хорошо.
Хорошо? Глядя на безжизненное лицо этой несчастной, что-то как-то я сильно сомневаюсь в том, что будет хорошо.
Женщина начинает тихо плакать, цепляясь за обвитую трубками руку дочери, а я разворачиваюсь и выхожу из палаты. На душе тяжело.
А ведь Марина сама шла к такому финалу всю дорогу, сама выбрала свой путь. Путь обмана. На обмане счастья не построишь. Уже все, кто побывал в этой клинике недавно, поняли эту простую истину. Что Елисей горько пожалел о своей авантюре, что Вера Семёновна задумалась лишний раз, стоило ли оно того, что мои собственные дочери. Теперь вот Марина и её мать.
Две сообщницы, авантюристки и преступницы. Те, кто захотел поиграть чужими судьбами, и выиграть собственный приз.
Что ж, теперь, надеюсь, они обе довольны.
36
Вера Семеновна пришла в себя довольно быстро. Уже через неделю ее перевели из реанимации, а еще через две отправили домой. Основную роль в скорости выздоровления сыграла быстрая помощь персонала клиники. Повезло, можно сказать.
После выписки Вера Семеновна не искала со мной встреч. Видимо, было не до меня. Дочери ездили к ней узнать о состоянии, говорили, что она в норме, но не в настроении. Быть может, совесть замучила, что вряд ли.
Марина находилась в коме. И я навещала изредка их обеих, когда Вера Семеновна еще лежала в стационаре. Казалось бы, для чего мне все это нужно? Но отмахнуться просто так я не могла, чувствуя некую причастность.
Бывшая свекровь мне не чужой человек, а Марина... к ней вообще никто не ходил. Ни Елисей, ни ее дети, и мать пришла только единожды. Я слышала, как она плакалась на ресепшене, что выше ее сил смотреть на такую дочь.
Марину бросили все, и мое сердце сжималось от жалости. Я приносила ей цветы. Небольшие пахучие букетики. Ландыши, незабудки, кремовые кустовые розы. Они копились на прикроватной тумбе, сохли и вяли. Как и Марина с каждым днем будто усыхала все больше, становясь тенью себя прежней. Кожа желтела, глаза проваливались, а волосы выглядели слипшейся паклей. Видимо, трогать лишний раз Марину было просто нельзя.
Она даже дышать самостоятельно не могла. И только слабый писк аппарата, считающего сердечные сокращения, показывал, что она еще цепляется за жизнь.
Но в один момент...
Прихожу в очередной раз, ставлю свежие ландыши к остальным букетам, смотрю на Марину, понимая, что сегодня я здесь, пожалуй, в последний раз. Мое сердце не выдержит нового визита. И так болезненно сжимается каждый раз. А я не железная.
Но я не могу просто отбросить сочувствие. Видимо, Елисей прав на сто процентов.
Я глупая, и моя жалость к людям граничит с идиотизмом. Что ж, пусть так. Зато при этом я остаюсь человеком. И мне за свою жалость не стыдно. Мне стыдно за людей, которые бросают близких в таком состоянии. Ведь Елисею Марина тоже не чужой человек. И пусть обманула, но ведь он говорил, что любит ее тоже.
Быть может не как женщину, а как друга. Но любовь она и есть любовь. Нельзя кого-то разлюбить, если любишь по настоящему.
Выходит, тут и не было ничего? Была только его уязвленная гордость и уверенность, что я прибегу обратно сама. Не прибежала. А он теперь горько сожалеет обо всем.
Да, жизненные уроки бывают очень жестокими.
Смотрю в спокойное Маринино лицо.
– Глупая, – шепчу, – лучше бы ты искала свое собственное счастье, а не воровала его у других.
Ее ресницы вздрагивают. Марина вдруг медленно открывает глаза, и я замираю, подавившись дыханием.
– Спасибо, что приходишь, – шелестит она едва слышно, и я просто не верю тому, что вижу.
Сглатываю шумно, застыв на месте. Конечности словно сковало льдом, и я не принадлежу сама себе. Только и могу, что смотреть в светлое пятно лица. Светлее, кажется, чем белая наволочка, только с легким желтоватым оттенком.
– Я так старалась, так билась, посвятила себя ему, а в результате...– произносит Марина, глядя на меня ничего не выражающими стеклянными глазами, – а в результате вот. Глупая, ты права. Во всём права... Прости меня, Аль, что вмешалась, перешла дорогу, что поучаствовала в разрушении твоей семьи. Я не хотела. Я не знала, что мама использовала мои яйцеклетки. Она меня обманула... Да и я не святая, я получила то, что заслужила сама. А ты... ты сильная и вернешь всё очень легко. Твоё от тебя не уйдёт. Моё меня уже нашло.
– У тебя дети, Марин, – хриплю не громче ветра за окном, – тебе нужно держаться хотя бы ради них.
Из ее бледных губ доносится звук, который я принимаю за тихий смех. И у меня мурашки начинают ползти по всему телу, а руки неприятно дрожат.
– Не знаешь ты, какой матерью я была... – шелестит ее голос, – почти такой же, как мне моя. Ты станешь им куда лучшей, это точно. Я это знаю, всегда знала. И ты должна мне, Аля. Должна пообещать, что позаботишься о них. Я жизнь положила, чтобы быть счастливой с этим мужчиной, чтобы быть семьей, вместе растить общих детей. Но я проиграла. И теперь ты должна быть счастлива. И за себя, и за меня. За нас обоих. В двойном размере, Аля, слышишь? Пообещай!
Судорожно выдохнув, открываю было рот, чтобы ответить, как она вдруг резко поднимается, обрывая трубки и провода. Хватает меня за руку своей холодной жесткой ладонью.
Простыня спадает с ее груди, обнажая больничную сорочку.
– Пообещай мне, Аля! И исполни это обещание. Я отдаю тебе Елисея обратно, хоть мне он никогда и не принадлежал! И детей своих доверяю тебе! Не слушай свекровь, они отличные мальчики, просто у нее не выходит ими манипулировать, как она привыкла... пожалуйста, Аля. Я не хочу, чтобы все бросили их так же, как бросили меня. Я не смогу быть спокойна тогда. Оставляю их на тебя, отдаю то, что украла. Их всех. Потому что сама не смогла ничего. Только вот так нелепо уйти. Не подведи меня, Аля, умоляю... не подведи!
Единственное,