Именно в этот момент голос Одинцова разнёсся по столовой, намеренно громкий, рассчитанный на то, чтобы его услышали все присутствующие:
— Негоже всё-таки сидеть с чернью, — произнёс он, и в его тоне сквозило брезгливое недоумение, словно он обсуждал неприятный, но очевидный факт. — В приличном обществе такого бы не допустили.
Его приятели — двое-трое юнцов, которые явно жались к богатому отпрыску в надежде урвать крохи его благосклонности, — захихикали с угодливой готовностью. Полина поморщилась: она знала этот тип людей, встречала их на балах и приёмах по всему Содружеству. Вечные приживалы, не имеющие собственного веса, но охотно примыкающие к тем, кто казался им сильнее.
Егор даже не поднял головы. Продолжал есть с тем же спокойствием, с каким, вероятно, ковал гвозди в отцовской кузнице или метал их в мишени на тренировках. Но его сосед — молодой маг с веснушчатым лицом, совсем недавно приехавший из какой-то деревни под Ковровом, — залился краской от унижения. Его пальцы сжались на черенке ложки так, что побелели костяшки, а глаза опустились в миску, словно он надеялся провалиться сквозь пол и исчезнуть.
Полина ощутила укол сочувствия. Она помнила собственные дни во Владимирской академии, которую так и не окончила — матушка забрала её после третьего курса, решив, что магическая карьера для дочери графа есть баловство, а не достойное занятие. Тогда это казалось несправедливым, хотя, положа руку на сердце, её положение дочери графа не шло ни в какое сравнение с тем, что переживал сейчас этот крестьянский мальчишка.
Однако прежде чем она успела решить, стоит ли вмешаться, к столу аристократов подошёл ещё один юноша. Андрей Воскобойников — шестнадцатилетний сын боярина из-под Казани, который одним из первых признал Угрюм и перевёз сюда всю семью. Белозёрова знала его историю: в Казанской академии парень не смог продолжить обучение из-за непомерной платы, а здесь, в Угрюме, вырос на полтора ранга за полгода и, по слухам, подружился с Егором.
Воскобойников сел на скамью рядом с Одинцовым так естественно, словно занимал своё законное место. Его лицо оставалось нейтральным, почти дружелюбным, но что-то в развороте плеч и прямом взгляде выдавало внутреннюю твёрдость. Он наклонился к блондину и произнёс несколько слов — негромко, но отчётливо, так, что смысл доходил до адресата, но не разносился по всей столовой.
Полина видела, как Одинцов побледнел. Надменная маска на мгновение дрогнула, обнажив что-то похожее на растерянность, а затем — на страх. Его приятели притихли, переглядываясь с нервным недоумением. Воскобойников же, закончив говорить, поднялся и спокойно направился к столу простолюдинов, где хлопнул Егора по плечу и занял место рядом с ним, как будто ничего особенного не произошло.
Позже, после занятий, Полина разыскала Воскобойникова в коридоре учебного корпуса.
— Что ты сказал Одинцову? — спросила она без предисловий.
Андрей пожал плечами, но в его глазах мелькнула усмешка:
— Напомнил ему кое-что очевидное. Что Егор — личный ученик князя Платонова. И что если Павел хочет выжить здесь и чего-то добиться, ему стоит научиться уважать тех, кто умеет больше него, а не тех, кто родился в нужной семье.
Белозёрова медленно кивнула, осмысливая услышанное. Перед её мысленным взором вставала картина, которую она наблюдала в столовой, — и теперь эта картина обретала новый смысл.
Вот оно, вот то самое горнило, о котором говорил Прохор, когда объяснял принцип работы академии. Здесь, в этих стенах, под давлением общих занятий, общей пищи и общих испытаний, должна была выплавиться новая элита — не по праву крови, а по праву таланта и характера. И сегодня она увидела первые искры этого процесса: союз талантливых простолюдинов и прогрессивных аристократов против закостенелой спеси тех, кто не понимал, что мир изменился. Андрей Воскобойников, сам выходец из знатного рода, встал на сторону безродного, и это было куда красноречивее любых деклараций.
Полина позволила себе лёгкую улыбку.
Горнило начинало работать.
* * *
Никон поправил потёртый картуз и в последний раз окинул себя критическим взглядом. Рубаха из грубого полотна, заправленная в простецкие штаны с заплатой на колене, стоптанные сапоги — всё это разительно отличалось от добротного одеяния, в котором он обычно сопровождал управляющего Захара на совещаниях. Сегодняшняя задача требовала иного облика: посмотреть на стройку «изнутри», услышать то, о чём рабочие не станут говорить при начальстве.
Строительная площадка в новом административном квартале гудела привычным шумом — стук топоров, скрежет пилы по камню, окрики прорабов. Никон миновал штабеля белых известняковых блоков, доставленных по каналу с карьера, и направился к дальнему углу, где под навесом из парусины собрались рабочие на обеденный перерыв. Пахло дымом от костра, на котором булькал артельный котёл с похлёбкой.
Помощник управляющего пристроился с краю на бревне, стараясь не привлекать лишнего внимания. Достал из котомки краюху хлеба с куском солонины — заранее припасённый реквизит для достоверности образа.
— Ты чей будешь? — окликнул его мужик средних лет с обветренным лицом и мозолистыми ладонями, свидетельствовавшими о многолетнем знакомстве с рубанком.
— Из Заречного, — соврал Никон, называя одну из деревень, недавно влившихся в протекторат Угрюма. — Только-только пришёл, хочу на работу наняться. А вы, дядька, из каких будете?
— Михей я, — мужик хлебнул похлёбки из деревянной миски. — Плотник. Местный, угрюмовский ещё с тех времён, когда тут одна деревенька стояла, а не это… — он неопределённо повёл рукой, обводя жестом окрестные стройки.
Никон кивнул с притворным почтением. Поступив на службу к Захару недавно, он уже слышал о Михее — тот действительно был из старожилов, плотничал здесь ещё при прежнем воеводе, задолго до появления Прохора Платонова. Двадцать лет стажа, если верить слухам.
Разговор вокруг костра шёл своим чередом — о погоде, о ценах на рынке, о том, что баба Глафира опять продаёт разбавленное молоко. Никон ел свой хлеб, слушал и ждал, зная, что рано или поздно беседа свернёт на работу и деньги, ведь о чём ещё говорить работягам в обеденный перерыв.
Ждать пришлось недолго.
— Слыхал, — понизив голос, обратился к Михею его сосед, костлявый мужичок с редкой бородёнкой, — суздальским опять жалованье подняли?
Плотник крякнул и с силой воткнул ложку в миску.
— Да чего там слыхал, своими глазами видел, — буркнул он с явной горечью в голосе. — Два рубля в день им дают. Два!
— За что ж такие деньжищи? — поддержал разговор Никон, изображая наивное любопытство.
Плотник повернулся к нему, и в его глазах мелькнула застарелая обида человека, которому кажется, что с ним обошлись несправедливо.
— А вот за то же самое, за что мне восемьдесят копеек платят, — произнёс Михей. — За