Сын кузнеца — личный ученик князя. А потомок пятисотлетнего рода — никто, один из сотен безликих студентов.
Ларин перевернул страницу манифеста, хотя уже знал текст почти наизусть.
«Истинное благородство передаётся с кровью, — гласили строки. — Столетия селекции создали аристократию, способную к высшей магии. Простолюдины могут овладеть лишь жалкими крохами силы, как бы ни пытались доказать обратное шарлатаны вроде Платонова. Смешение сословий есть путь к вырождению и гибели всего магического искусства».
Всё правильно. Всё справедливо.
Дмитрий помнил, как на прошлой неделе наблюдал за практическим занятием. Дочь московского князя — настоящая княжна, с безупречными манерами и родословной длиннее его руки — обсуждала тонкости геомантии с какой-то деревенской девкой в залатанном платье. Обсуждала на равных, словно между ними не было пропасти в несколько веков истории и сто поколений предков.
А преподаватели? Они оценивали только результат. Только технику. Только эффективность. Происхождение для них не значило ровным счётом ничего.
Ларин закрыл глаза, чувствуя, как знакомая злоба поднимается в груди.
Он ненавидел это место. Ненавидел студентов-простолюдинов, которые смели сидеть рядом с ним. Ненавидел преподавателей, которые ставили ему оценки ниже, чем сыну какого-то крестьянина. Ненавидел Платонова за его проклятый «эгалитаризм», разрушавший всё, на чём веками держалось общество.
Больше всего он ненавидел себя — за то, что вынужден был здесь учиться, потому что больше никуда не взяли.
Тот человек нашёл его три недели назад. Неприметный мужчина средних лет, подсевший к нему в трактире, куда Дмитрий заходил выпить после особенно унизительного дня. Человек говорил правильные вещи — о чистоте крови, о предательстве традиций, о том, что такие как Ларин незаслуженно страдают от новых порядков.
Предложение было простым.
Десять тысяч рублей. Рекомендательное письмо в Казанскую академию от влиятельного покровителя. Новая жизнь, достойная дворянина.
Взамен — одна маленькая услуга.
Дмитрий даже не торговался. Просто кивнул и взял задаток.
Теперь он смотрел на металлический цилиндр, и его пальцы слегка подрагивали. Не от страха — от предвкушения. Артефакт был простым в использовании: активировать руны, оставить в нужном месте, уйти. О том, что последует далее ему не говорили, но Ларин не был откровенным дураком и не мог не понимать, что десять тысяч не дают за просто так. Будет взрыв. Достаточно мощный, чтобы обрушить часть здания.
Ларин представил, как рухнут потолочные балки. Как взметнётся облако пыли и каменной крошки. Как закричат те, кто останется под завалами. Возможно, это даже будет несносный сын кузнеца, разгуливающий по главному корпусу с видом знатока.
Дмитрий улыбнулся.
Конечно, погибнут и аристократы. Та же московская княжна, например. Но это была приемлемая цена. Предатели своего сословия заслуживали смерти не меньше, чем простолюдины, осмелившиеся посягнуть на привилегии знати.
Так говорилось в манифесте. И Ларин был согласен с каждым словом.
Он аккуратно убрал цилиндр в ящик стола, накрыв его стопкой учебников. Брошюру спрятал под матрас. Завтра — обычный день, обычные занятия. Послезавтра — общая лекция по теории магических потоков.
Однако вскоре всё изменится.
Дмитрий встал и подошёл к окну. Внизу, во дворе общежития, группа студентов играла в мяч, не обращая внимания на сгущающуюся темноту. Аристократы и простолюдины вперемешку — невозможно было отличить одних от других по одежде или манерам.
Балаган. Цирк. Оскорбление всего, что было свято для его предков.
Ларин отвернулся от окна и лёг на кровать, закинув руки за голову. В груди разливалось странное спокойствие — то чувство, которое приходит, когда решение уже принято и отступать некуда.
Он не был жертвой обстоятельств. Он сам сделал свой выбор.
Озлобленность и зависть, копившиеся месяцами, наконец нашли выход. Превратились в холодную решимость. В готовность действовать.
Кто-то должен был сделать это давным-давно.
Глава 14
Рассветный туман ещё стелился над тренировочным полигоном, когда тридцать студентов выстроились в неровную шеренгу. Прохладный утренний воздух пробирал до костей, заставляя ёжиться тех, кто был одет в добротную спортивную униформу.
Половина группы — боярские дети. Их выдавала осанка, внешний лоск, уверенный взгляд людей, привыкших, что мир крутится вокруг них. Вторая половина — простолюдины, уже потрёпанные жизнью: худые, жилистые, с обветренными лицами и въевшейся в руки грязью, которую не отмоешь за месяц. Они стояли чуть сгорбившись, словно привыкли делать себя меньше.
Перед строем замер коренастый мужик лет пятидесяти с угрюмым выветренным лицом, покрытым глубокими оспинами. Ветеран двух Гонов, о чём свидетельствовали шрамы на шее и руках. Рядом с ним застыли два помощника-инструктора, такие же молчаливые и каменнолицые.
— Я — старшина Дубинин! — рявкнул он так, что несколько студентов вздрогнули. — Ближайший месяц я — ваш кошмар, ваш бог и ваша совесть! Мне плевать, чья кровь у вас в жилах — голубая, красная или зелёная в крапинку! Здесь вы все — ЧЕРВИ!
Павел Одинцов, высокий блондин с резко очерченными скулами и надменным лицом, едва заметно скривил капризно изогнутые губы. Младший сын костромского боярина явно не привык, чтобы с ним разговаривали подобным тоном.
— Задание! — Дубинин указал на полосу препятствий, тянувшуюся через всё поле: бревно над ямой, стена в три человеческих роста, верёвочная сеть, ров с грязной водой. — Командное прохождение. Норматив — все тридцать человек за пятнадцать минут. Кто не уложился — ВСЯ ГРУППА бежит заново. Вопросы?
Вопросов не было, лишь неозвученные горестные стенания, тяжёлое молчание и красноречивые переглядывания между студентами.
— БЕГОМ МАРШ!
Первая попытка превратилась в хаос. Боярские дети рванули вперёд — годы регулярных тренировок развили в них координацию и выносливость, а сытное питание дало крепкие мышцы и запас сил. Они преодолевали препятствия с уверенностью людей, чьи тела никогда не знали настоящего голода.
Простолюдины отставали. Фёдор — худощавый паренёк лет пятнадцати с впалыми щеками и мозолистыми руками — застрял на стене. Он работал больше любого из аристократов всю свою жизнь, таскал мешки и махал топором, но эти движения не имели ничего общего с тем, что требовалось здесь. Тело, привыкшее к монотонному крестьянскому труду, не знало, как правильно сгруппироваться для прыжка, как распределить вес при подъёме, как использовать инерцию. Рядом барахтался ещё один крестьянский сын, пытаясь перелезть через бревно — его руки были сильными, но двигались неуклюже, без отточенной годами тренировок координации.
Бояре финишировали первыми, тяжело дыша, но с торжествующими усмешками на лицах.
Когда