Он, конечно, не простой инвалид, а настоящий герой войны, теперь вот Герой Советского Союза, судьбой которого интересуются известнейшие на весь мир советские военачальники: Рокоссовский, Чуйков и Родимцев. Чуянов своими глазами видел пришедшие телеграммы от них, читал их тёплые слова о Хабарове.
И мало того, у него есть такие успехи, которые другим даже и не снятся. Чего стоит одна история с протезом, изобретённым им. В ГОКО рассматривали этот вопрос. А успехи в восстановлении Сталинграда? Ведь уже вне всякого сомнения можно говорить, что дело сдвинулось с мёртвой точки.
А эта внезапно начавшаяся история с добровольческим движением помощи строителям? Чуянов получил первую сводки и поражен происходящим. Люди идут помогать, причём по собственной инициативе, без административного нажима.
У него, Алексея Семёновича Чуянова, есть чувство зависти и ревности к Андрееву, который привёз Хабарова в Сталинград, и тот является его кадром, и все лавры достанутся ему. А то, что лавры будут, и очень скоро, он не сомневается.
Начальник областного Управления НКВД комиссар Воронин, надёжный и проверенный кадр, не далее как вчера сказал, что такое он встречает первый раз: совершенно полное отсутствие компромата, не считать же за таковой факт передачи через лётчиков половины положенного ему сливочного масла семье его водителя, где есть больная ещё несовершеннолетняя девушка.
— Чист как стёклышко, Алексей Семёнович, — говорил Воронин. — За два месяца наблюдения ничего предосудительного. Работает как проклятый, спит иногда по четыре часа в сутки или вообще ни часу в постели. Не пьёт, не гуляет. Даже на женщин не заглядывается.
Хабаров далеко пойдёт, Чуянов в этом уверен, и перед собой до поры до времени будет толкать своего нынешнего начальника: Андреева Виктора Семёновича.
Чуянов всё отлично понимает и видит, что в ближайшее время возможны перемены в его судьбе. Теперь он уже уверен: его ждет перевод на другую работу, а область, возможно, даже примет Андреев. Хотя, скорее всего, он должен будет какое-то время поработать вторым в обкоме.
Чувства ревности и зависти Чуянов старается держать в узде, отлично понимая, что от успехов Хабарова зависит, сменит ли гнев на милость Сталин и на какой пост его переведут в ближайшее время. Максимум того, что ему осталось работать в Сталинграде, это наша Победа. Дальше его переместят, это уже ясно.
Поэтому своё раздражение, ревность и зависть надо убрать в сторону и всячески поддерживать и Хабарова, и Андреева, который явно здесь, в Сталинграде, становится фаворитом Сталина. Так спокойнее и безопаснее для него самого.
* * *
Закончив доклад, Виктор Семёнович замолчал, и мы стали ждать реакции Чуянова. Алексей Семёнович откинулся на спинку кресла, сложил руки и задумчиво посмотрел на нас.
— Хорошо, товарищи, — наконец произнёс он. — Оставьте все свои материалы, время у меня есть. Я сейчас же ознакомлюсь с ними и передам просьбу о помощи в Москву.
Он взял со стола нашу папку, полистал её.
— Как только фельдъегеря доставят к нам вашу Золотую звезду, Георгий Васильевич, генерал Косякин вручит вам её, — добавил Чуянов. — Предупредите об этом своих близких, если они у вас есть. Церемония вручения возможно будет торжественная, с фотографами из «Сталинградской правды».
— Понял, товарищ Чуянов, — ответил я.
— Вот и хорошо, — кивнул первый секретарь. — Свободны, товарищи. Работайте.
Глава 15
Еще в кабинете Чуянова я почувствовал что меня как-то странно трясет, а через час слег с температурой под сорок. Вместе со мной заболел и Андрей. Нас осмотрела тетя Маша и сказала, что у нас обычная простуда, сейчас оказывается много таких случаев, два-три дня и всё проходит.
Виктор Семёнович отправил нас болеть домой в Блиндажный. Иван Петрович организовал нам настоящий постельный режим, мы лежали в постелях, пили чай с липовым отваром, её сушеными цветками нас снабдила тетя Маша, ели и спали. Вернее двое суток проспал один Андрей, а у меня первые сутки были сплошные кошмары.
У меня было такое чувство, что подселившийся в меня заслуженный строитель России куда-то исчез, а остался лишь я, настоящий Георгий Хабаров. Стоило мне закрыть глаза как перед мысленным взором начинали проходить картины первого года войны.
Минск. Детский дом. Большое серое здание с местами уже основательно облупившейся штукатуркой. Жаркое лето сорок первого года. Раннее утро двадцать четвертого июня.
Война шла уже третий день, но младшие воспитанники по-прежнему беззаботно играли в казаки-разбойники, вернее в войну с немцами. Все они изображали наших бойцов, а врагами были заросли жгучей крапивы и прочее растительное, что можно было победоносно срубить длинными палками.
Мы, пятеро старших ребят, выпущенных из детского дома этим летом после окончания семи классов, по настойчивой просьбе директора присматривали за малышней и одновременно решали между собой, как нам теперь следует поступать в новых обстоятельствах.
Все мы считали, да и другие тоже, что нам крупно повезло в жизни. Еще бы, ведь нас не просто взяли работать на строящийся новый большой авиазавод в Минске, где наша трудовая биография должна была торжественно начаться первого июля. Мы ближайшей осенью должны были обязательно пойти учиться в ФЗУ, получать настоящую рабочую специальность.
Но все эти радужные планы уже остались в прошлом. Вчера была первая страшная бомбежка Минска. Немецкие самолеты бомбили не сам город, а в первую очередь железнодорожную станцию и военный аэродром. Я отчетливо вспомнил, как завороженно наблюдал за грозно проплывавшими над городом вражескими самолётами, стоя прямо на улице вместе с другими любопытными минчанами. И было даже какое-то детское любопытство, а вот чувства реальной опасности тогда абсолютно не было.
Потом стали явственно слышны далекие взрывы, и над городом со стороны железнодорожной станции и аэродрома стало медленно подниматься зловещее зарево страшных пожаров. За прошедшую ночь их, наверное, потушили, по крайней мере ночью в городе было относительно спокойно.
Директор попросил нас перед окончательным расставанием обязательно помочь с организацией эвакуации детского дома куда-то не очень далеко, но точно восточнее города, подальше от немцев.
Я был самый старший из нашей пятерки, мне уже исполнилось целых семнадцать лет. В отличие от других моих товарищей, мое школьное обучение длилось целых девять лет. Пошедшему, как все обычные дети, в школу в восемь лет, первые три класса мне покорились только за целых пять трудных лет.
После окончания третьего класса у меня вдруг что-то включилось в мозгах, и оставшиеся четыре класса я был одним из самых лучших учеников.
Неожиданно кто-то из маленьких воспитанников испуганно закричал, я