— Да. Так и было, но… эм, они умерли некоторое время назад. Сначала мама. А через несколько лет и папа. Так что теперь оно мое, и за ним слежу я. Продолжаю дело, которое они начали. Магазин тоже принадлежал им, его открыла мама. Они любили Рождество, а мама любила украшать к праздникам дом. Знаю, это немного странно, но она была так этим одержима, что я продолжаю эту традицию.
Наступает тишина, и я наконец заставляю себя посмотреть на Алекса, молясь, чтобы на его лице не было того выражения непонимания, что сказать, когда люди слышат о смерти моих родителей.
И его нет. Даже хуже. Алекс смотрит на меня не моргая, его лицо застыло от шока. В глазах блестят слезы.
Черт. Я так и знала. Знала, что все испорчу.
И он молчит, потому что не знает, что сказать, а я собираюсь отшутиться, болтая о том, что все в порядке, потому что это точно лучше, чем неловкое молчание и выражение его лица.
— Хейвен… боже. Мне так невероятно жаль это слышать. Я знаю, как… — он отводит взгляд и замолкает.
Я хочу взять свои слова обратно, но прежде чем успеваю это сделать, он снова поворачивается ко мне, и его глаза снова сияют привычным ярко-голубым светом.
— Нет… знаешь что? Мы должны выпить за твоих родителей, ведь они вырастили чертовски крутую дочь. Она мэр Аспена в конце концов.
Каким-то образом Алексу удается выразить это лучше, чем кому-либо другому. Неловкость исчезает, и не успеваю я опомниться, как появляется официант.
Алекс водит пальцем по столу.
— Мы закажем еще по одному коктейлю и бутылку «Дом Периньон» 2012 года, — он поворачивается ко мне с улыбкой, от которой щемит в груди. — Это хорошая классика, чтобы выпить за родителей.
Без понятия, что это вообще такое. Я никогда не пила шампанское за тысячу долларов, не говоря уже о том, чтобы пить его за родителей. Где-то вдалеке я слышу, как папа говорит, что предпочел бы пиво, а мама просит его замолчать.
К тому времени, как возвращается официант, Алекс, клянусь, сидит ближе ко мне, чем пять минут назад. Даже когда наклоняется, чтобы взять шампанское и открыть его самому, его колено задевает мое. Я не смогла в полной мере оценить его навыки прошлой ночью, когда он помогал мне за барной стойкой, но то, как он вытаскивает пробку из бутылки, демонстрируя свои накаченные руки и вздувшиеся вены, бегущие по предплечью, заставляет меня прикусить губу.
Не знаю, как ему это удается, но меня никогда раньше не возбуждало то, как кто-то наливает мне напиток.
— Спасибо, — умудряюсь сказать я без тени странности в голосе, и беру у него стакан.
Алекс ставит бутылку обратно в ведерко со льдом и придвигается ближе. От его улыбки у меня внутри поднимается температура еще на градус. Меня так и подмывает взять один из этих кубиков льда и провести им по шее.
— Не за что. А теперь расскажи, как звали твоих родителей?
— Уайатт и Джин.
Он поднимает свой стакан.
— За Уайатта, Джин и мэра Аспена, — пауза, а затем: — И за победу в конкурсе пряничных домиков.
— За победу в конкурсе пряничных домиков, — отвечаю я, хихикая.
Алекс делает глоток шампанского и ставит бокал на стол.
— Итак, что же есть дома у Королевы рождественских елок? Оставляешь самые лучшие себе?
Я хотела ответить, но отвлеклась, когда Алекс снова стал наматывать прядь моих волос на палец.
— Дай угадаю — какая-нибудь елка, на которой ничего не сочетается. Где все украшения повешены как попало, но у каждого из них есть своя история, — он мягко улыбается, а затем его глаза сужаются от любопытства. — Огоньки на гирлянде беспорядочно мигают разными цветами, спрятанные среди веток. Готов поспорить, у тебя стоит по одной елке в каждой комнате. От самой большой к самой маленькой.
Я пытаюсь скрыть свое веселье, но в то же время задаюсь вопросом, не настолько ли я очевидна, раз он так точно все описал. За исключением разноцветных гирлянд. У меня они просто белые. Как любила мама.
— И, — продолжает он, и в его голосе слышится насмешка. — Я также готов поспорить даже на деньги, что у тебя снаружи стоит огромный Дед Мороз с санями… Не-е-ет. Стоп. На крыше, да? — он вглядывается в мое лицо, где у меня дергается губа. — Боже, я прав! И по сторонам от входной дверь стоят щелкунчики.
Я так сильно сжимаю губы, что становится почти больно.
Он ахает и указывает на меня пальцем:
— У тебя что, один из этих домов, которые мимо проходящие люди фотографируют из-за обилия украшений, да?
— Эй, если это приносит людям радость, то почему нет? — наконец говорю я.
Алекс громко и раскатисто смеется. Его смех заразителен, искренен, и вскоре я смеюсь так же громко, как и он. Только не зажмуриваюсь. Не могу отвести взгляд от его лица, от глубоких морщин вокруг глаз, от того, как его широкий рот открывается, почти скрывая мягкую дугу Купидона над верхней губой, а ямочки на щеках становятся еще заметнее под густой щетиной.
И тут наш смех как будто стихает. Но напряжение между нами — электричество, которое не отпускает ни одного из нас и не дает отвести взгляд, — нарастает вместе с моим пульсом.
Ярко-голубые глаза Алекса опускаются и темнеют, когда я провожу языком по нижней губе.
— Черт, ты мне нравишься, — бормочет он прямо перед тем, как его губы обрушиваются на мои.
Один коктейль и полбокала шампанского, возможно, ударили мне в голову, но даже без них я все равно испытала бы искушение повалить его на диван и оседлать. И все это от одного томного прикосновения его теплого языка к моему.
Пальцы, вцепившиеся в мои волосы, теперь скользят вверх, к основанию моей шеи, когда он крепко держит меня, его язык двигается именно в том темпе, в котором, как я могу представить, двигался бы его член внутри меня, почти дразня, как закуска к тому, что нас ждет дальше.
Он так хорошо целуется, что я почти забываю, что мы не одни.
Вторая рука Алекса лежит на внутренней стороне моего бедра и не двигается,