Огромное здание из светлого камня с аккуратными рядами арочных окон на двух этажах, с асимметричными башенками, разбивающими ряды дымоходов на крыше, выглядит почти по-французски.
Оно великолепно.
И у меня перехватывает дыхание, когда я вижу его полностью. Как и всегда. Меня переполняют гордость и благодарность за это место, которое служило домом моей семье на протяжении пятисот лет.
Однако сейчас я слишком раздражен, чтобы обращать на это внимание. Я даже не могу насладиться этим прекрасным июньским днем, когда солнце высоко в безоблачном голубом небе. Вместо этого я с визгом торможу машину у входной двери, выбегаю на улицу и отправляюсь на поиски ответов.
— Мама? — мой крик эхом отражается от твердых поверхностей прихожей и широких колонн по обеим сторонам вестибюля. — Мам, где ты?
Я стою и жду, но ответа нет. Единственный звук, который я слышу, — это все усиливающийся лай собак, их когти стучат по каменному полу, когда они несутся по коридору, чтобы поприветствовать меня. Возможно, мама решила меня проигнорировать. Когда мы были детьми, она терпеть не могла, когда мы стояли и звали кого-то, вместо того чтобы пойти и найти его самостоятельно. Мы считали, что так гораздо быстрее, чем тратить полчаса на поиски, пока человек ходит из комнаты в комнату.
Но сегодня я не собираюсь ждать и так или иначе получу ответы.
Я замедляю шаг, только когда ко мне подбегают три лабрадора — Хэмиш, Мод и Долли, — потому что все они требуют моего внимания, прежде чем они последуют за мной в дом и обратно на улицу.
— Мама! — снова пытаюсь я, шагая по свежескошенной траве к своей первой цели — бассейну, в который собаки тут же бросаются.
В центре покачиваются гигантские круги — единорог, пожарная машина и дракон. Макс, мой трехлетний племянник, явно был здесь недавно, но я вижу только свою сестру Клементину, которая лежит на шезлонге в бело-синюю полоску с книгой в руках. Она на одиннадцать лет младше меня, только что сдала экзамены и с тех пор, как пару недель назад вернулась домой, постоянно лежит у бассейна.
— Где мама?
Клементина поворачивает голову в мою сторону и медленно опускает солнцезащитные очки, пока не начинает смотреть на меня своими голубыми глазами, которые мы все унаследовали от нашего покойного отца.
— О, привет, Лэнни, когда ты приехал?
— Тридцать секунд назад. Ты не знаешь, где мама?
Она пожимает плечами, совершенно не интересуясь тем, что меня так взволновало, и возвращается к своей книге.
— Не знаю, может, она на кухне, или, по-моему, она говорила, что пойдет в огород. Или, может, в розарий. Не помню.
Я тихо хмыкаю. Как обычно. Поворачиваясь, чтобы уйти, я снова оборачиваюсь и, прищурившись, смотрю на сестру.
Клементина обычно внимательно следит за всем, что происходит в доме, особенно если это касается того, что не должно происходить. Если кто-то и знает, что происходит в деревне, то это она.
— Ты ведь не знаешь, что происходит в коттедже «Блюбель», я прав? Дорогу перекрыли фургоны с какими-то коробками.
Клементина резко садится и перемещается на колени, что я должен расценить как первое предупреждение. На этот раз она снимает солнцезащитные очки, и ее лицо — которое еще несколько мгновений назад было таким безразличным и незаинтересованным — сияет от восторга.
На мой вкус, даже слишком. Особенно когда она ахает и быстро хлопает в ладоши.
— Черт возьми. Сегодня? Ты видел их сегодня? Она уже здесь. Боже мой!
— Что? — я в замешательстве хмурюсь. — Я спрашивал тебя о фургонах.
— Да! — ее визг чуть не разрывает мне барабанные перепонки. — Ты правда их видел? Они точно были возле «Блюбель»?
— Видел что? Клементина, почему возле коттеджа стоят фургоны с вещами?
— Мама нашла нового арендатора. Ты ни за что не угадаешь, кто это…
— Что?! — взрываюсь я.
— Новый арендатор, угадай, кто она? Угадай, Лэнни! — она сжимает кулаки и размахивает ими в воздухе. — Боже мой, давай спустимся и познакомимся с ней прямо сейчас. Мы должны подарить ей что-нибудь на новоселье.
Мои кулаки сжимаются, кровь закипает, зубы вот-вот сломаются от того, как сильно я их сжимаю. На этот раз моя мать зашла слишком далеко, и, судя по выражению лица Клементины, она, кажется, втянула в это и мою сестру.
— Она? Это она? — огрызаюсь я. — Это, черт возьми, невероятно.
— Подожди! — кричит Клементина, совершенно неправильно истолковав то, как я срываюсь с места. — Мне нужно переодеться. Сходи и возьми бутылку шампанского из холодильника.
Я точно не буду брать гребаное шампанское.
Я возвращаюсь по лужайке в дом тем же путем, которым пришел. Пробегая по коридору, я заглядываю в каждую комнату, мимо которой прохожу: в свой кабинет, библиотеку, игровую Макса, — но матери нигде не видно. Я уже хотел перепрыгивать через ступеньки, когда чувствую движение рядом с собой и инстинктивно понимаю, что это Джеймс Уинтерс, наш семейный операционный директор. Ниндзя.
Я должен был сразу пойти к нему, ведь он тоже связан со всем, чем занимается моя мать.
— Ваша светлость, могу я…
Я крепче сжимаю перила.
— Да ради всего святого, Джеймс, здесь больше никого нет. Ты практически вырастил меня, так что давай без этих официальностей, ладно?
Он громко вздыхает, он точно знает, почему я так злюсь, и до меня доходит, что мама специально ушла. Джеймс ждет, что я стану голосом разума, потому что после смерти отца он взял на себя эту роль. Мы, пятеро детей, были ничто по сравнению с тысячами солдат, которыми он командовал, будучи бывшим армейским командиром.
— Я как раз собирался сказать, что ты уже ничего не сможешь сделать.
— Еще как смогу, — я бегу вверх по лестнице, а Джеймс следует за мной.
— Лэндо, я знаю, ты злишься, но ты не можешь ее выгнать. Она подписала договор аренды и останется здесь до конца года.
Она. Она. Это единственная часть предложения Джеймса, от которой у меня сжимается челюсть.
— Я не давал своего согласия. Это моя земля, мой дом. Я герцог. Я здесь главный. Не моя мать.
Джеймс вздыхает, но больше ничего не говорит. Я знаю, что он со мной согласен, но также знаю, что он сделает все, что попросит моя мама.
— Я понял, что здесь происходит, — резко говорю я. — И не притворяйся, что ничего не знаешь. Думал, хотя бы ты поддержишь меня в этом брачном агентстве моей матери.
— Конечно, я тебя поддерживаю, Лэндо. Но ты сам не свой последние полгода. С тех пор как… — его