Этот южный край не знает светлого сумрака: едва только солнце погружается в море, как всё вокруг окутывает кромешная тьма. Когда я, двигаясь вдоль кромки пляжа, вернулся с пустынного восточного берега на западный, где, по крайней мере, имелось людское жилье, на остров уже опустилась ночь. Из стоявших под пальмами приземистых домов сочился свет. Я подошел к одному из домов поближе. На кухне позади жилой постройки (по-палауски такое место назвали бы «уум» [29], но как его называют обитатели этого удаленного южного острова, я не знаю) беззвучно горел огонь. В водруженном на очаг котелке варились, вероятно, клубни таро или какая-нибудь рыба. Когда я зашел, сидевшая возле огня пожилая женщина удивленно подняла лицо. Ее покрытая татуировками обвисшая кожа показалась мне в дрожащих отблесках пламени красной. Когда я жестами попросил у нее еды, она тут же сняла с котелка крышку и заглянула внутрь. В заполняющем котелок бурлящем вареве кружились три-четыре рыбки, но они, судя по всему, еще не сготовились. Старуха поднялась и принесла из глубины дома деревянную тарелку. На тарелке лежали нарезанные кусочками таро и рыба – похоже, копченая. Я был не особенно голоден. Мне просто хотелось узнать, какую еду они себе готовят и какова она на вкус. Понемногу взяв и попробовав того и другого, я по-японски поблагодарил старуху и ушел.
Выйдя на пляж, я увидел вдали огни небольшого парохода – того самого, на котором я прибыл и на котором через несколько часов должен буду отсюда уплыть: лишь они одни бросали на темную воду какие-то отсветы. Я окликнул проходившего мимо мужчину из местных и сказал отвезти меня на каноэ обратно на судно.
Пароход отходит от острова в полночь. До тех пор мы ждем течения.
Я поднялся на палубу и встал, облокотившись о фальшборт. Поглядел в сторону острова – глаз уловил где-то внизу, во тьме, неясное мерцание пяти-шести огоньков. Глянул на небо. Далеко-далеко в вышине, над черными силуэтами мачт и канатов ярко сияли южные созвездия. Вспомнилось вдруг про «мелодическую гармонию небесных тел» [30], о которой говорил один древнегреческий мистик. Этот древний мудрец учил так. Множество окружающих нас небесных тел – звезд и планет, – непрестанно обращаясь, порождает грандиозные звуки, бесконечно гармоничную, под стать гармоничному устроению всего космоса, величественную музыку. Вот только мы, обитая на Земле, успели от начала времен к ней привыкнуть и не можем представить себе мир, подобных звуков лишенный, а потому живем, уже не воспринимая этот космический хор. Как прежде, на закатном пляже, я мысленно рисовал себе остров полностью обезлюдевшим, так и теперь попытался представить упорядоченное движение темных небесных тел – то самое, описанное Пифагором вращение сфер, сопровождающееся грандиозными звуками, – после гибели рода людского, когда не останется никого, кто будет всё это наблюдать.
И со дна души поднялось вдруг что-то, похожее на горькую печаль.
§ 5
Женщина из дома с олеандрами
Время за полдень. Ветер полностью стих: ни дуновения.
Под облаками, тонкой пеленой затянувшими небо, напитанный влагой воздух тягостно неподвижен. Жарко. Очень жарко, и никуда от этой жары не деться.
Погруженный в такую истому, словно пересидел в паровой бане, я брел – с большим трудом, шаг за шагом передвигая отяжелевшие ноги. Эта тяжесть в ногах происходила еще и от того, что я не до конца оправился после лихорадки денге [31], из-за которой около недели провел в постели. Ужасная слабость. Кажется, вот-вот пресечется дыхание.
Чувствуя головокружение, я остановился. Оперся обеими руками о ствол растущего возле дороги укалла и закрыл глаза. Показалось, будто под опущенными веками вновь проступают видения, посещавшие меня несколько дней назад, во время лихорадочного сорокаградусного жара. Будто, как и тогда, в разливающейся под веками тьме начинает свое вращение серебряный водоворот, источающий ослепительный свет. «Так не пойдет!» – спохватился я и поспешил глаза открыть.
Узкие листья укалла замерли – ни намека на движение. Под лопатками выступил пот; я отчетливо ощущал, как он собирается в капли и тут же сбегает по спине. До чего тихо! Должно быть, вся деревня спит. Люди, свиньи, куры, ящерицы и даже море, даже деревья погрузились в тишину.
Немного передохнув, я продолжил путь. Гладкая дорога, как и везде на Палау, выложена камнем. Но в подобные дни кажется: даже если, уподобившись островитянам, пойдешь по ней босым, особой прохлады всё равно не почувствуешь. Сделав шагов пятьдесят-шестьдесят, я оказался под раскидистым баньяном, с которого гигантской бородой свисали плети опутавших его лиан; и тогда впервые услышал какие-то звуки. Плеск воды. Предположив, что где-то рядом устроили купание, я глянул по сторонам: чуть ниже мощенной камнями дороги бежала уводившая в сторону тропа. Почудилось, будто за гигантскими листьями таро и папоротников промелькнула обнаженная фигура, и сразу же раздался резкий, смешливый женский возглас. Вслед за тем послышался мешавшийся с плеском приглушенный смех – кто-то, подняв брызги, убежал; когда эти звуки смолкли, снова воцарилась тишина. Я был совсем без сил, поэтому не испытал ни малейшего побуждения подшутить над девушками, принимающими послеобеденные ванны. И, двигаясь по дороге, продолжил спуск по пологому склону.
Когда я дошел до дома, перед которым росли щедро усеянные алыми цветами кусты олеандра, усталость моя (или, может быть, вялость) сделалась совсем уже непереносимой. Я решил попросить под кровом островитян короткого отдыха. Перед домом располагалась обширная – площадью около шести дзё – каменная площадка, возведенная на высоту более сяку. Обогнув эту площадку – место погребения предков живущей здесь семьи, – я заглянул вглубь темной постройки, но там было пусто. Только на полу, набранном из толстых стволиков бамбука, дремала белая кошка. Животное проснулось, поглядело в мою сторону, но лишь подергало с укоризной кончиком носа и, прикрыв глаза, задремало снова. Поскольку это был дом кого-то из местных, я, не испытывая особого стеснения, решил, что могу спокойно зайти, присесть где-нибудь с краю и немного передохнуть.
Прикурив сигарету, я обвел взглядом каменную площадку перед домом – большую, ровную – и шесть-семь высящихся вокруг тонкоствольных бетелевых пальм. Жители Палау – да и не только они, а, пожалуй, всё население Каролинских островов, за исключением разве что понапе [32], – имеют привычку безостановочно жевать смешанные с известью семена бетеля, поэтому обычно сажают несколько