Она кивнула и исчезла.
Я остался один с Михеем. Развязал сумку, достал всё, что было: бинты, какие-то травы, которые Елизар давал («от воспаления», говорил), пузырёк с йодом (на самом деле настой дубовой коры на спирту), нож — острый, чистый.
Руки тряслись. Я зажал их в кулаки, заставляя успокоиться. «Не время. Не сейчас. Он рассчитывает на тебя. Все рассчитывают».
Фрося вернулась быстро. Принесла чугунный котелок с кипятком, несколько льняных тряпок — белых, явно специально прокипячённых, и бутыль с водкой.
— Вот, — выдохнула она, ставя всё на стол. — Игла тоже. — Она протянула толстую иглу, обмотанную нитками.
— Молодец, — кивнул я. — Теперь садись вот сюда, рядом. Я буду говорить — ты делай. Руки дрожать не должны. Можешь?
— Могу, — твёрдо сказала она.
Я начал с руки. Открытый перелом — это всегда риск инфекции. Нужно промыть, обработать, вправить кость, зафиксировать.
Я полил водкой себе на руки, растирая до локтей. Фрося смотрела с недоумением.
— Чтобы заразу не занести, — коротко пояснил я. — Ты тоже. Лей на руки, три.
Она послушно полила себе на ладони, повторяя мои движения, поморщившись от запаха.
Я взял нож, раскалил лезвие над свечой, потом окунул в водку. Потом осторожно начал расширять рану вокруг кости. Михей застонал, задёргался.
— Держи его! — бросил я Фросе. — За плечи. Крепче!
Она навалилась на Михея, прижимая его к лавке. Он дёргался, стонал, но она держала.
Я промывал рану водкой, вымывая грязь, осколки кости, обрывки ткани. Пальцами, осторожно, нащупывал края перелома. Кость была сломана чисто, без расщепления. Это хорошо.
— Сейчас будет больно, — предупредил я, хотя Михей вряд ли слышал.
Взялся за предплечье и плечо. Прощупал кость, вправил так, чтоб та встала на место. Хруст. Михей взвыл, выгнулся дугой, но я держал.
— Тряпку! Чистую! — бросил я Фросе.
Она сунула мне льняную тряпку. Я обмотал руку, туго, фиксируя кость. Потом взял две дощечки, которые заранее попросил принести, и приложил с двух сторон.
— Держи, — скомандовал я.
Фрося прижала дощечки. Я обматывал руку тканью, туго, слой за слоем. Михей стонал, но уже тише. Шок брал своё.
Рука зафиксирована. Теперь бок.
Я снял с Михея окровавленную рубаху, разорвав её. Раны оказались ещё страшнее, чем я думал. Три глубоких пореза — один вдоль рёбер, два поперёк. Мягкие ткани разорваны, видны мышцы. Кровь всё ещё шла.
— Фрося, — позвал я. — Сейчас будет тяжело. Ты видела, как режут скотину?
Она кивнула, бледнея.
— Вот это примерно то же самое. Только человек. Если тебя стошнит — выйди. Но если останешься — помогай.
Она сглотнула, выпрямилась.
— Останусь.
Я взял иглу, окунул её в водку, потом в кипяток. Нитку тоже. Потом начал промывать раны — сначала кипячёной водой, потом водкой. Михей метался, стонал. Фрося держала его за плечи, прижимая.
— Ещё чуть-чуть, Михей, — бормотал я. — Терпи, братишка. Терпи.
Когда раны были промыты, я начал их сшивать. Это было кошмаром. Игла входила в распухшую, воспалённую плоть с трудом. Нитка, грубая и толстая, тянулась за ней. Я накладывал шов за швом, стараясь свести края ровно, чтобы заживало без больших рубцов.
Фрося молчала. Только дыхание её было частым, прерывистым. Но руки не дрожали. Она подавала мне всё, что я просил — тряпки, воду, ткань для перевязки — чётко, быстро, не переспрашивая.
Первая рана зашита. Вторая. Третья.
Я отстранился, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Руки были в крови по локоть. Я чувствовал себя мясником, а не врачом. Но швы были ровные, крепкие. Держаться будут.
— Ткань, — хрипло сказал я.
Фрося молча подала. Я обматывал торс Михея, туго, фиксируя повязки. Потом укрыл его чистым одеялом, которое Фрося откуда-то притащила.
Михей лежал без сознания. Дыхание ровное, пульс слабый, но стабильный. Лицо всё ещё бледное, но уже не синее.
Я опустился на лавку напротив, тяжело дыша. Руки дрожали, перед глазами плыло. Адреналин начал отпускать, и я вдруг почувствовал дикую усталость.
Фрося стояла рядом, глядя на Михея. Потом перевела взгляд на меня.
— Вы… вы его спасли? — прошептала она.
— Не знаю, — честно ответил я. — Инфекция может начаться. Или лихорадка. Ещё рано говорить. Но шанс есть.
Она перекрестилась, прошептав молитву.
Я встал, пошатываясь, подошёл к рукомойнику. Смыл кровь с рук, плеснул себе водой в лицо. Холодная вода взбодрила.
— Фрося, — позвал я, вытираясь. — Спасибо. Без тебя я бы не справился.
Она покраснела, опустила глаза.
— Да что вы, Андрей Петрович… Я ничего такого…
— Ты молодец. Многие бы в обморок грохнулись. А ты держалась. Это дорогого стоит. Возьми завари ивовой коры. Прокипяти немного и дай остыть. Потом процеди через ткань. А как в себя придет — дай ему несколько глотков выпить. Можно мёда немного добавить, чтоб не таким горьким было.
За окном стемнело. Я не заметил, как прошёл день. Дверь тихо приоткрылась, и в проём заглянул Игнат.
— Командир? Как он?
— Жив, — коротко ответил я. — Пока жив. Зашил, кости вправил. Теперь дело за организмом.
Игнат вошёл, закрыв за собой дверь. Лицо у него было мрачное.
— Я всё выяснил. Хочешь сейчас доклад или утром?
Я посмотрел в окно. За ним была глухая, непроглядная ночь.
— Рассказывай.
Игнат кивнул, присаживаясь на лавку.
— Значит так. Мальчишка, его Васькой зовут, лет семь ему. Сын одного из работяг. Пацан увивался возле насоса, как дети любят. Ну, машина же — интересно. Подошёл слишком близко к цепи, споткнулся о камень. Полетел прямо на неё.
Я слушал, сжав зубы.
— Михей стоял рядом, контролировал работу. Увидел, что пацан падает. Рванулся, оттолкнул его в сторону. Парень упал, но мимо цепи. А Михей… он на том же камне поскользнулся. Потерял равновесие. Упал боком прямо на цепь.
— И его затянуло, — закончил я вместо него.
— Да. Цепь зацепила рубаху, начала тащить. Он пытался вырваться, но рука уже попала между диском и стенкой короба. Хрясь — и сломало. А потом диски стали его по боку чиркать. Мужики кинулись, но пока поняли, что делать… Один из них, Фёдор, схватил топор и перерубил ремень. Машина встала. Михея вытащили. Он ещё в сознании был, даже ругался, мол, мальчонку спас.
Игнат помолчал, потом добавил: