— Сделаем, — буркнул он, уже раздувая меха горна. — Идите уж, Андрей Петрович. Не мешайте работать. «Небесное электричество»… Скажут тоже.
* * *
Оставив Архипа воевать с латунью, я вернулся в свой кабинет. Настало время самой грязной и нудной части работы.
Когерер. Стеклянная трубка с металлическими опилками. Звучит просто, как грабли. Но дьявол, как всегда, крылся в мелочах.
Я достал из сейфа мешочек с серебряными монетами. Рубли и полтинники, старые, потертые. Жалко было переводить деньги в пыль, но чистое серебро в тайге на дороге не валяется. Рядом положил брусок никеля, который выменял у заезжего часовщика еще месяц назад — пригодился-таки.
Я расстелил на столе лист чистой бумаги, взял в руки напильник с самой мелкой насечкой и зажал монету в тисках.
Вжик. Вжик. Вжик.
Серебряная пыль начала оседать на бумаге серым налетом.
Это была медитация навыворот. Монотонная, утомительная работа, от которой сводило пальцы и ныла спина. В двадцать первом веке я бы заказал пакетик калиброванных опилок за копейки. Здесь я должен был создать их сам, движение за движением.
Вжик. Вжик.
Я сточил полмонеты, когда пальцы начали неметь. Смахнул серебряную горку в баночку из-под лекарства. Теперь никель. Никель был тверже, напильник скользил, издавая противный визжащий звук.
Вжик. Вжик.
Я чувствовал себя алхимиком-неудачником. Сижу в глуши, точу деньги в пыль, мечтая поймать невидимую волну. Со стороны это, наверное, выглядело полным безумием. Степан бы точно решил, что я тронулся умом от перенапряжения.
Когда кучки металла показались мне достаточными, началась вторая часть марлезонского балета — сортировка.
Сит у меня не было. Пришлось импровизировать. Я пожертвовал своим шелковым шейным платком, натянув его на деревянную рамку. Это был фильтр грубой очистки. Потом взял кусок плотной хлопковой ткани.
Я сыпал опилки на ткань, осторожно потряхивая. Мельчайшая, бесполезная пыль просачивалась сквозь волокна. Грубые чешуйки те, что покрупнее — застревали. А то, что мне было нужно — средняя фракция, граненые, острые крупинки металла — оставалось в складках.
Час за часом. Просеять, осмотреть через лупу. Слишком много крупных? Опять за напильник. Слишком много пыли? Выдуть осторожно, стараясь не разбросать драгоценный металл.
Руки были черными от металлической пыли. Она забивалась под ногти, в поры кожи, скрипела на зубах. Я чихнул, и серебряное облачко взметнулось над столом.
— Черт, — выругался я, сметая остатки обратно в кучу.
Смесь. Пропорции. Маркони использовал 95% никеля и 5% серебра. Или наоборот? Память подводила. Попов, кажется, экспериментировал со стальными опилками. Я решил сделать несколько смесей. Одну — чисто серебряную. Вторую — никелевую. Третью — смесь.
Я смешивал порошки в маленьких пробирках, взбалтывал, смотрел на свет. Серый песок. От него зависело всё. Если я ошибся с размером зерна, если окислится поверхность — ничего не заработает.
К вечеру спина не просто ныла — она горела огнем. Глаза слезились от напряжения. Передо мной стояли три подписанные баночки с серым порошком. Грамм десять, не больше. Цена — стертые в кровь пальцы и день жизни.
Я подошел к окну. В кузнице все еще горел свет, и доносились глухие удары. Архип не ушел домой. Он тоже боролся с материей, пытаясь заставить грубый металл принять форму моих идей.
Мы готовили тело для будущей машины. Проволока и кислота, которые везет Степан — это будут нервы и кровь. А пока мы создавали кости и суставы. Грубые, самодельные, но, черт возьми, наши.
Я посмотрел на свои руки. Грязные, в ссадинах, дрожащие от усталости. Руки «купца» и «промышленника».
— Ничего, — сказал я тишине кабинета. — Зато когда эта штука щелкнет в первый раз… это будет лучшая музыка на свете.
Степан вернулся через две недели, когда я уже извёл себя ожиданием, расхаживая по кабинету, как тигр в клетке. Обоз вкатился во двор «Лисьего хвоста» под вечер, скрипя полозьями по укатанному снегу. Лошади, покрытые инеем, фыркали, выпуская клубы пара, а возчики, кряхтя, разминали затекшие ноги.
Я выскочил на крыльцо без тулупа, в одной жилетке.
— Андрей Петрович, застудитесь! — крикнул Степан, спрыгивая с передних саней. Он выглядел уставшим, лицо обветрилось, но глаза горели довольным блеском выполненного долга.
— Привёз? — только и спросил я, игнорируя мороз, кусающий за плечи.
— Всё по списку, — Степан хлопнул рукавицей по брезенту, укрывающему груз. — И проволоку в шелку, и кислоту, и трубки эти ваши стеклянные. Аптекаря чуть до инфаркта не довел, пока объяснял, зачем мне столько склянок пустых.
— Разгружать, — скомандовал я, поворачиваясь к высыпавшим на двор работникам. — Осторожно! Там стекло и химия. Не дай бог кто ящик уронит — шкуру спущу. Нести всё ко мне в дом.
— В дом? — удивился Игнат, подошедший проверить охрану. — Не на склад?
— Нет. Это… личное. Для опытов.
Я видел, как переглянулись мужики. «Опыты». Снова поползут слухи, что барин колдует. Ну и пусть. Страх смешанный с уважением — лучшая защита от лишних глаз.
* * *
Чердак моего дома превратился в крепость. Я велел Архипу врезать в дубовую дверь замок. Ключ был только у меня. Вторым человеком, которому был дозволен вход в это святая святых, стал сам Архип — без его ручищ и умения работать с металлом я бы не справился.
Мы таскали ящики наверх до полуночи. Когда всё было сложено, я запер дверь, зажёг три керосиновые лампы и огляделся.
Пахло пылью, сухой древесиной и теперь — химикатами. Вдоль стен стояли бутыли с серной кислотой, мотки проволоки тускло поблескивали медью и шёлком. На верстаке, который мы затащили сюда ещё днём, лежали инструменты.
Это было начало. Здесь, под крышей, среди паутины и старых балок, должно было родиться чудо.
— Ну, с Богом, — прошептал я.
Глава 15
Сборка началась на следующий день. Я почти перестал появляться на приисках, свалив текучку на Степана и бригадиров. Мой мир сузился до размеров чердака.
Первым делом — питание. Гальванические элементы. Я расставил на полках стеклянные банки, нарезал цинк и медь, залил всё это раствором кислоты. Запах стоял едкий, кислый, щипал нос. Сорок банок, соединённых последовательно. Это была моя электростанция. Примитивная, опасная, но дающая стабильный ток.
Затем — катушка Румкорфа. Сердце передатчика.
Я сидел часами, наматывая тончайшую проволоку на картонный цилиндр, пропитанный парафином. Виток к витку. Тысячи витков. Шелковая изоляция скользила под пальцами, глаза слезились от напряжения. Одно неверное движение, один обрыв или замыкание — и