Архип ловко вбил дубовый клин под угол плиты. Пузырек замер ровно посередине.
— Теперь анкера, — я протянул кузнецу гаечный ключ размером с мою руку. — Тяни, Архип. Тяни так, чтобы сок из камня пошел.
Мы затягивали гайки на анкерных болтах, вмурованных в камень, до хруста в суставах. Станина должна стоять мертво. Если она начнет гулять от вибрации, машину разнесет в щепки через неделю.
Когда основание было готово, пришел черед цилиндра.
— Это сердце, — пояснил я, когда мы с помощью треноги и талей поднимали тяжелую чугунную «бочку». — Внутри него ходит поршень. Пар толкает его туда-сюда.
Архип заглянул внутрь полированного цилиндра.
— Гладкий… — прошептал он. — Как зеркало. Андрей Петрович, а если там зазор будет? Пар же уйдет?
— Верно мыслишь. Поэтому на поршне есть кольца. Видишь? — я показал ему стальные разрезные кольца. — Они пружинят и прижимаются к стенкам. Как бы плотно поршень ни ходил, кольца держат пар.
Мы опускали цилиндр с ювелирной осторожностью. Чугун хрупок. Один удар о болт — и скол. А скол — это брак.
— Ниже… Ниже помалу… — шептал Архип, направляя махину руками. — Еще чуть… Есть! Сел!
Следующим этапом был коленвал и маховик. Маховик был самым тяжелым элементом, и он состоял из двух половинок, которые нужно было стянуть болтами прямо на валу.
— Зачем такое колесище? — пыхтел Сенька, помогая удерживать половинку маховика. — Тяжесть одна.
— Это инерция, Сенька, — объяснял я, затягивая гайку. — Поршень толкает вал рывками. Толкнул — пауза. Толкнул — пауза. Без маховика машина будет дергаться, как паралитик. А тяжелое колесо, разогнавшись, сглаживает эти рывки. Оно запасает силу и отдает её, когда поршень идет в мертвой точке.
Архип слушал внимательно, впитывая каждое слово. Его инженерное чутье, воспитанное годами работы с молотом и наковальней, подсказывало ему суть механики быстрее, чем я успевал подбирать слова.
— Ага, — кивнул он. — Как кузнечный молот. Поднял — тяжело, а вниз он сам летит, силу копит.
— Примерно так.
К вечеру первого дня мы собрали «скелет». Цилиндр стоял на месте, вал лежал в подшипниках, маховик грозно нависал над площадкой. Мы валились с ног от усталости, руки были черными от графитовой смазки, но уходить никто не хотел.
— Красивая… — сказал Архип, вытирая пот со лба. — Страшная, но красивая.
На второй день началась самая тонкая работа — сборка механизма газораспределения. Или, в нашем случае, парораспределения.
Я достал золотниковую коробку.
— Смотри, Архип. Это мозг машины. Пар ведь дурак, он давит во все стороны. Ему нужно сказать: сейчас дави слева, а теперь — справа.
Я двигал золотник руками, показывая принцип.
— Вот поршень идет вправо. Золотник открывает левое окно — пар заходит сюда и толкает. Отработанный пар справа уходит в выхлоп. Поршень дошел до конца — золотник сдвинулся, открыл правое окно. Теперь пар давит отсюда, а слева — выхлоп.
— Туда-сюда, обратно, — пробормотал Архип. — Хитро. И кто ж его двигает, золотник этот?
— А сама машина и двигает. Видишь этот эксцентрик на валу?
Я показал на смещенный диск, насаженный на главный вал.
— Вал крутится, эксцентрик толкает тягу, тяга двигает золотник. Всё связано. Машина сама собой управляет.
Мы провозились с настройкой тяг до обеда. Нужно было выставить всё так, чтобы пар впускался ровно в тот момент, когда поршень готов к рабочему ходу. Опережение, отсечка — термины, которые я помнил из институтского курса ТММ, здесь приходилось объяснять на пальцах и палках.
— Раньше откроешь — пар ударит в поршень, когда он еще назад идет. Машина встанет, — говорил я, крутя гайки на регулировочной тяге. — Позже откроешь — силу потеряешь, пар впустую уйдет.
Архип крутил вал вручную (с огромным трудом, налегая всем весом на спицы маховика), а я смотрел, как ходит золотник.
— Еще оборот! — командовал я. — Стоп! Замеряем зазор.
К вечеру второго дня мы соединили поршень с шатуном, а шатун — с кривошипом вала. Кривошипно-шатунный механизм. Превращение возвратно-поступательного движения во вращательное.
— Ну-ка, крутни, — попросил я Архипа.
Кузнец налег. Маховик, набрав инерцию, провернулся. Шатун мягко качнулся, поршень с легким шипением (воздух выходил через неплотности) скользнул в цилиндре.
— Ходит! — радостно воскликнул Сенька. — Как живой!
— Живой будет, когда паром накормим, — осадил я его, но сам едва сдерживал улыбку. Механика работала. Нигде не закусывало, не стучало. Тульские мастера выдержали допуски.
Третий день ушел на «обвязку». Трубы.
Медные трубы, которые мы гнули, нагревая на углях и набивая песком, чтобы не сплющились на сгибах. Фланцы, прокладки из паронита (который я чудом нашел в запасах, привезенных еще из первой поездки в город), болты.
Мы соединяли котел с цилиндром.
Котел — это отдельная песня. Жаротрубный, горизонтальный. Мы установили его на каменное основание, которое каменщики сложили еще неделю назад.
— Герметичность, Архип, — твердил я, затягивая очередной фланец. — Пар под давлением — это страшная сила. Если свищет — ошпарит до костей. Или силу потеряем.
Мы промазывали стыки суриком, смешанным со смолой и дегтем. Затягивали так, что ключи гнулись.
— Предохранительный клапан, — я показал Архипу на устройство с грузом на рычаге наверху котла. — Самая важная деталь. Если давление превысит норму — он поднимется и сбросит лишний пар. Если его заклинит — котел взорвется. Разнесет тут всё к чертям собачьим. Поэтому, Архип, каждое утро проверять. Рукой трогать. Чтоб ходил свободно.
Архип потрогал рычаг с опаской.
— Понял, Андрей Петрович. Головой отвечаю.
К закату третьего дня всё было готово.
Машина стояла, собранная, блестя свежей смазкой и медью трубок. Она выглядела чужеродно здесь, среди бревенчатых стен и тайги, как космический корабль в деревне папуасов. Но она была прекрасна.
— Воду, — скомандовал я.
Цепочка людей с ведрами потянулась от ручья. Мы заливали котел вручную, через верхний люк. Ведро за ведром.
— Хватит! — крикнул я, глядя на водомерное стекло — трубку сбоку котла. Уровень воды стоял на середине.
Я закрыл люк. Затянул болты.
— Ну… — вытер я руки о штаны, оставляя на них черные масляные полосы. — Всё. Собрали.
Мы стояли вокруг машины молча. Архип, Сенька, еще пара мужиков, которые помогали.
— Завтра, — сказал я тихо. — Завтра растопим. Пусть пока постоит, привыкнет. Смазка разойдется, сурик схватится.
— Страшно, Андрей Петрович,