Каждое его слово – как удар хлыста по оголенным нервам. Он знал, куда бить. Сын. Мой Максим. Моя единственная любовь, мой единственный смысл жизни. Нет, выбора у меня не было. Капкан, в который я попала, захлопнулся окончательно, не оставив ни малейшей лазейки.
— Это… подло, — прошептала я, чувствуя, как горячие слезы бессилия катятся по щекам. Я отвернулась к окну, чтобы он не видел моего унижения, моей слабости.
— Это реальность, Наталья Сергеевна, — отрезал он без тени сочувствия. – Жестокая, несправедливая, но реальность. И мы должны действовать исходя из неё, а не из наших желаний. Нам нужна эта свадьба. Вам – чтобы обеспечить будущее и безопасность вашего сына, чтобы его не отнял человек, назвавший его «бракованным». Мне – чтобы сохранить дело моего деда и не дать Стасу разрушить всё, что создавалось десятилетиями. Наше соглашение продлевается. До свадьбы. И, возможно, на некоторое время после неё, пока всё окончательно не уляжется и Стас не успокоится.
Он отвернулся к своему окну. Разговор окончен. Приговор вынесен. Я должна была стать его женой. Фиктивной женой.
Чудовищно. Невыносимо.
Машина остановилась у клиники. Ночная тишина казалась оглушающей после бури в моей душе.
— Завтра утром зайдите ко мне в кабинет, — бросил Марк на прощание, его голос снова стал ровным и деловым. – Обсудим дальнейшие шаги. И возьмите себя в руки. Истерики и слёзы нам сейчас не помогут. Нам нужна ясная голова и холодный расчет.
Он вышел из машины, не дожидаясь моего ответа, и скрылся в дверях клиники. Я поднялась в свою временную квартиру-клетку. Сон не шел.
Свадьба. Ложь. Зависимость.
Эти слова пульсировали в мозгу, не давая покоя. Я чувствовала себя пешкой в чужой игре, лишенной права голоса, лишенной будущего.
Утром, невыспавшаяся, с опухшими глазами, я шла по коридору к палате Максима. В коридоре меня поджидал Стас. Свежий, элегантный, с неизменной обаятельной улыбкой на губах, от которой у меня уже сводило зубы.
— Наташенька, доброе утро! Как настроение после вчерашнего триумфа? — он явно наслаждался ситуацией, его глаза блестели недобрым огоньком. — Слышал, старик Соколов преподнес моему кузену настоящий сюрприз? Свадьба! Кто бы мог подумать! Марк, должно быть, вне себя от счастья? Он ведь так ценит свою холостяцкую свободу. Бедняга. Но вам-то, Наташенька, несказанно повезло, да? Стать женой самого Орлова… Завидная партия. Не каждая удостоится такой чести.
Его ядовитые слова, его неприкрытая издевка вызывали тошноту. Хотелось врезать ему, стереть эту самодовольную ухмылку с его лица.
— Мне нужно к сыну, Станислав, — я попыталась пройти мимо, стараясь сохранять спокойствие, которого не было.
— Ну что вы так официально, Наташенька? Мы же почти семья! — он сделал шаг, преграждая мне дорогу, его голос стал вкрадчивым. — Я так рад за вас! Правда, немного неожиданно всё… Марк ведь никогда не говорил о серьезных отношениях. У него всегда были… другие приоритеты. Может, расскажете мне вашу удивительную историю любви? Как такой сухарь, как мой кузен, вдруг воспылал такой страстью? Я просто сгораю от любопытства!
Он явно издевался, пытался вывести меня из себя, найти подтверждение своим подозрениям. Отчаяние и злость сдавили горло.
Я оказалась между молотом и наковальней – холодным, расчетливым Марком и этим скользким, ядовитым Стасом. И выхода из этой ловушки я не видела. Я обошла его, почти бегом направляясь к палате Максима.
Войдя, я увидела, что сын сидит на кровати и держится за грудь, его лицо было бледным, а дыхание частым. На тумбочке тревожно мигал индикатор вызова медсестры…
Глава 22: На грани
Я подбежала к кровати Максима, сердце ухнуло куда-то вниз, предчувствуя недоброе. Индикатор вызова медсестры на тумбочке действительно мигал красным, настойчиво и тревожно.
Сын сидел, съежившись, его маленькое тельце сотрясала мелкая дрожь. Лицо было бледным, почти серым, под глазами залегли глубокие темные тени, а губы… губы приобрели пугающий синеватый оттенок. Он тяжело дышал, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег.
— Мам, мне… мне плохо… — прошептал он, протягивая ко мне дрожащие ручки. Его голос был слабым, едва слышным. — Дышать… трудно… И сердечко… болит… Сильно…
Паника. Ледяная, всепоглощающая, парализующая. Я бросилась к нему, прижала его горячее, ослабевшее тельце к себе, чувствуя, как часто и неровно бьется его маленькое сердце. Дыхание было частым, поверхностным, с отчетливыми хрипами.
— Сейчас, солнышко, сейчас, мой хороший, потерпи! Я здесь, я с тобой! – я нажала кнопку экстренного вызова на панели у кровати, мой голос дрожал так, что я едва узнавала его. Господи, только не это! Только не снова!
Дверь распахнулась, и в палату почти одновременно влетели Леночка, молоденькая медсестра, и дежурный врач – пожилой, суетливый мужчина, которого я видела впервые.
— Что случилось?! – врач подбежал к кровати, отстраняя меня.
Осмотр, суета, тревожные, испуганные взгляды, которыми они обменивались поверх головы Максима. Я видела, как меняется их выражение лиц, как нарастает напряжение, и страх ледяными тисками сдавливал мое горло, не давая дышать.
— Температура высокая… Сатурация кислорода критически падает… Тахикардия… Срочно ЭКГ, портативный аппарат эхокардиографии сюда! И зовите Орлова! Быстро! Немедленно! Он должен быть в клинике!
Снова эти слова. Орлова. Значит, все очень, очень плохо. Мир сузился до писка медицинских приборов, которые уже подключали к Максиму, до испуганных, полных боли и страха глаз моего мальчика, до резкого запаха лекарств, который вдруг стал невыносимым, вызывая тошноту.
Максима быстро, но осторожно переложили на каталку, обвешанную проводами и трубками.
— Мы забираем его в реанимацию, — бросил мне врач на ходу. – Не мешайте.
Каталку выкатили из палаты. Я осталась одна в опустевшей комнате, которая вдруг показалась огромной, холодной и враждебной. Я металась из угла в угол, как раненый зверь в клетке, не находя себе места. Слезы душили, рыдания вырывались из груди, смешиваясь с беззвучными молитвами.
Неужели осложнение? Неужели операция не помогла? Неужели все те дни надежды, все маленькие победы Максима были лишь иллюзией, жестоким обманом судьбы? Господи, только не это! За что моему мальчику такие нечеловеческие страдания?! Он же только начал поправляться, только начал улыбаться…
Дверь распахнулась так резко, что я вздрогнула и обернулась. Марк. Он был без халата, в обычной повседневной одежде – темные джинсы, простая футболка, волосы взъерошены, словно он только что вскочил с постели или