— Игнатьев звонил, — сказал он, улыбаясь уголками глаз. — Кредитный комитет одобрил финансирование второй очереди. Ставка ниже рыночной. Старик сказал, что верит в карму.
Я рассмеялась.
— Старый лис. Он просто верит в цифры. Мы закрыли прошлый квартал с рекордной прибылью, и он это знает.
Прошел год. Самый тяжелый, самый страшный и самый счастливый год в моей жизни.
Мы выполнили все обещания.
Мы нашли семьи всех пятерых погибших в той аварии девяносто шестого года. Мы выплатили им компенсации — огромные, справедливые деньги. Это стоило мне продажи особняка, коллекции картин и большей части личных активов, но я ни разу, ни на секунду не пожалела.
Когда я смотрела в глаза вдове того самого рабочего, который погиб вместе с отцом Кирилла, я видела не ненависть, а облегчение. Правда лечит, даже если она горькая на вкус.
Кирилл получил восемь лет. Суд был громким, грязным, но быстрым. Его «звездные» адвокаты пытались разыграть карту «жертвы обстоятельств» и «благородного мстителя», но факты — упрямая вещь. Мошенничество в особо крупных размерах, покушение на причинение тяжкого вреда здоровью, незаконное лишение свободы.
Я не ходила на оглашение приговора, мне это было не нужно. Я отпустила его еще в тот момент, когда вышла из того дома, в котором много лет была счастлива и в котором чуть не лишилась всего. Он остался в прошлом, в своей бетонной камере, наедине со своей болью и своей ненавистью, которая сожрала его изнутри.
Кстати, Жанна родила. Мальчика. Семен Борисович докладывал, что она пыталась подать на установление отцовства, надеясь получить хоть что-то. ДНК подтвердило: это сын Кирилла.
Но это единственное, что она получила — статус матери сына заключенного-банкрота. Ни денег, ни славы. Говорят, она вернулась в свой родной город, к маме. Надеюсь, этот ребенок вырастет, не зная темной истории своего отца.
А бабушка…
Я ездила к ней один раз, полгода назад. Она сидела в кресле-каталке в зимнем саду пансионата, укутанная в плед, и смотрела на сосны за окном. Она страшно постарела, ссохлась, превратилась в маленькую птичку.
Когда она увидела меня, в ее глазах на секунду мелькнула искра — надежда, что я пришла забрать ее, покаяться, вернуть в тот мир, где она была матриархом и вершителем судеб.
Но я пришла попрощаться.
Мы не говорили о Кирилле, мы не говорили о прошлом. Я просто привезла ей теплые вещи, фрукты и ее любимые конфеты. Я убедилась, что у нее есть все — лучший уход, комфорт, врачи. Всё, кроме власти над чужой жизнью.
— Ты счастлива? — спросила она меня тогда, когда я уже уходила. В ее голосе была не злость, а какая-то бесконечная, старческая горечь.
— Да, — ответила я твердо. — Я счастлива. Потому что это мое счастье. Не украденное, не придуманное, не купленное ценой лжи. Мое.
Она отвернулась к окну.
Больше я не приезжала. Я исправно оплачивала счета, получала отчеты главврача, но моя семья теперь была не там.
— Пора, — Дмитрий мягко развернул меня к небольшой сцене, где уже собирались журналисты, жители района и гости.
Сегодня было официальное открытие парка. Парка имени Андрея Самойлова.
Да, мы назвали центральную аллею и сквер в честь отца Кирилла. Это было моим решением. Не ради Кирилла, ради справедливости. Это была дань памяти другу моего отца, которого он не смог спасти, и искупление за грех, который чуть не уничтожил нас всех.
Круг замкнулся.
— Ты готова? — спросил Дима, поправляя воротник моего пальто. На его безымянном пальце тускло блеснуло простое золотое кольцо. Такое же, как у меня.
Его ладонь скользнула с моего плеча вниз, на талию, и замерла на животе. Едва ощутимо, бережно, но я почувствовала тепло его пальцев даже через плотную ткань.
— Как вы там? — шепнул он мне на ухо, и в этом вопросе было столько трепета, что у меня защипало в глазах.
Я накрыла его руку своей.
— Мы отлично, — улыбнулась я. — Растем.
Это была наша тайна. Пока только наша. Новая жизнь, которая не будет знать о сделках с совестью, о бетонных могилах и о лжи во спасение. Наш ребенок будет расти в правде. И в любви, а не в попытке что-то доказать миру.
Я посмотрела на своего мужа. На его сильные руки, на морщинки у глаз, которые я так любила целовать.
— Я всегда готова, когда ты рядом.