— Они хорошие клиенты?
— Если я потеряю всю свою клиентуру среди Старых Дел, скатертью дорожка. Они только и делают, что жалуются на всё, что я им подаю. Они хотят тусоваться до поздней ночи? Пусть валят в «Денни’с».
— Ладно.
Я допиваю и направляюсь к их столику, прокладываю плечами себе путь сквозь толпу. Толкаюсь. Наступаю на пальцы. Я хочу, чтобы они видели, как я приближаюсь. Я хочу, чтобы все видели, как я приближаюсь.
Когда я подхожу к столику, все четверо поднимают голову, но никто из них не двигается с места.
— Привет. Я из налоговой. Просто выборочная проверка на предмет уплаты жопного налога за этот квартал.
Я протягиваю руку к тому, который ближе всех. У него смазливое личико, но не сулящий ничего хорошего взгляд. Как раз он в зеленоватой акульей коже. Рукава его пиджака закатаны до локтей, в стиле восьмидесятых. Уже это одного для меня достаточно, чтобы вмазать ему.
— Мне нужно взглянуть на ваше удостоверение личности, сэр, — говорю я.
Его злобные маленькие глазки прищуриваются.
— Кто ты, чёрт возьми, такой? Педик, нас четверо.
Я улыбаюсь.
— Ой, я просто шучу. Вы, парни, выглядите забавно. Хорошее пойло? Вы же не возражаете?
Я хватаю бутылку бурбона и делаю большой глоток. Корчу гримасу и сплёвываю всё прямо на костюм мистера Акулья Кожа.
— Как вы можете пить это дерьмо?
Я жестикулирую бутылкой, словно пьяница с низким IQ, расплёскивая виски по всему столу и на друзей Акульей Кожи. Все трое вскакивают, опрокидывая стулья. Я жду, что один из них полезет в пиджак за пистолетом, но этого не происходит. Они так привыкли к тому, что находятся под защитой, что даже не вооружены.
Я достаю сигарету, щёлкаю зажигалкой Мейсона Фаима и роняю её на столик. Разлитый бурбон вспыхивает и горит красивым голубым пламенем. Я хватаю зажигалку Мейсона и пинаю горящий столик в трёх друзей. Хватаю Акулью Кожу и тащу его на середину бара. Зал пустеет, словно мы жених и невеста, собирающиеся исполнить свой первый танец. На музыкальном автомате играет «Ядокари» Мейко Кадзи, высокочастотная гитара и её печальный голос поверх сочных струн.
Основательно надрать кому-то задницу — это своего рода заявление, но мелкое, вроде таблички «Осторожно, злая собака». Порой нужно так высказать свою точку зрения, чтобы было видно из космоса. Такого рода тезис — полная противоположность избиению. Суть не в том, что вы делаете, а в том, что люди запомнят, поэтому чем меньше вы делаете, тем лучше.
Я рявкаю адовское заклинание, и мистер Акулья Кожа взмывает в воздух, наполненный таким жёлто-гнойным светом, что можно разглядеть его кости. Его пояс и обувь падают. Драгоценности и души в пузырьках звенят о пол. Ещё одно адовское, и его одежда вспыхивает, мгновенно слетая с него, словно горящая бумага.
Это эффектное аренное худу. Раньше я проделывал в Аду подобное с противниками, которые по-настоящему меня разозлили. Оно предназначено скорее, чтобы привести в замешательство, чем причинить вред.
Затем его кожа повторяет замедленную версию того, что только что случилось с его одеждой. Начиная с рук и ног и продвигаясь вглубь, его кожа отделяется и отлетает облаком спрея для автозагара. Он висит в воздухе, как дрожащая схема строения тела из учебника по основам биологии.
— Снимайте одежду, — говорю я его друзьям. — Или я сожгу её, как его.
Его друзья неглупы. Им не терпится предстать с голыми задницами перед баром, полным совершенно незнакомых людей. Единственное, с чем они осторожны, — это с пузырьками с душами. Они устраивают их на своей одежде, словно яйца в курином гнезде в курятнике.
Я возвращаюсь к парящему. Надеюсь, все слушают, а не просто смотрят. Это не сработает, если меня никто не слышит.
— Я знаю, что Комрама Ом Йа у вас. Не трудитесь это отрицать. У вас сорок восемь часов, чтобы принести его мне. Если я не получу его, то обдеру вас до костей. И не буду торопиться. Вы поняли меня?
— Да, — ответили трое его друзей.
— Я не с вами разговаривал.
Я тяну парящего за большой палец ноги. Его ошеломлённый взгляд опускается и встречается с моим.
— Ты понял меня?
Он кивает.
Я рявкаю ещё одно адовское, и ошмётки его кожи летят обратно к телу. Но не его одежда. Она превратилась в пепел. Всё остальное было иллюзией. На самом деле, невозможно содрать кожу с гражданского. Я видел, как пытались. Их сердца разрываются, или у них случается инсульт. В любом случае они всегда умирают, а умирание — не то заявление, которое я хотел сделать сегодня. Сегодня речь о причинении вреда. Чтобы приятелям парящего пришлось нести его домой и объяснять своим боссам, что случилось, и что я сказал. Остальные посетители бара обзвонят всех своих знакомых и расскажут им, что видели и слышали. Я умница. Я только что выдвинул по телефону требования всему Лос-Анджелесу, не потратив ни единой из ежемесячных минут.
Когда мистер Акулья Кожа снова становится похож на человека, я роняю его. Он падает на пол и сворачивается в позе эмбриона на куче пепла, в окружении своих светящихся пузырьков.
— Эй, Отец. Не хотите спасти несколько душ?
Я наступаю на светящийся пузырёк и раздавливаю его. Раздаётся тихий вздох, когда кобальтово-синий дымок выходит, поднимаясь, распространяясь и рассеиваясь. Одна душа обрела свободу.
Травен с радостью давит ещё один пузырёк. Кэнди швыряет другой о стену. Бриджит, Видок и Аллегра начинают разбивать их, и спустя секунду весь паршивый бар отплясывает пьяный Ривердэнс [45] на оставшихся пузырьках. Зал наполняется ярко-голубыми струйками, которые поднимаются к потолку и исчезают.
Я с помощью проклятия сжигаю одежду остальных троих Старых Дел. Роюсь в карманах, и мы с Кэнди на двоих находим восемь долларов. Я швыряю их голым идиотам.
— Деньги на проезд в автобусе, мудаки. Убирайтесь.
Они так и делают. Поднимают с пола коматозного мистера Акулья Кожа и выносят его наружу.
Я направляюсь к стойке, и Карлос наливает мне Царской водки. Я пью её медленно. Это даёт достаточно времени Старым Делам, чтобы убраться и, если повезёт, поймать такси, которое согласится подобрать их за огромные чаевые. Грамотный уход — важная часть заявления. Но вы не можете уйти после того, как избили всего одного человека. Люди могут подумать, что у вас просто был на него зуб. Чтобы донести заявление, вам нужно распространить эту боль. Я