– Спроси у председателя.
– У какого председателя! Ведь вы дома. Неужто вы меня-то не можете узнать?
– Как не могу… Узнал. Только как же ты в комнату присяжных заседателей попала? Ведь у дверей жандарм стоит.
– Да что с вами? Сейчас я принесу полотенце.
– Не неси сама, не неси. Пусть судебный пристав принесет.
Дочь отправилась за полотенцем, а отец сидел-сидел и снова повалился на диван. Две-три секунды – и он уже сопел.
– Вот полотенце, утритесь, – проговорила девушка, вернувшись, и, увидав отца снова лежащим, воскликнула: – Что же это такое! Вы опять легли?
– Ну что? Не говорила я тебе! – послышался голос матери. – Час целый его будить теперь надо. Ежели он после такой выпивки разоспится, то беда. Пушкой и колокольным звоном его надо поднимать.
– Папашенька, вот вам мокренькое полотенечко…
– Какой тут оправдательный вердикт, коли он редицивист, – пробормотал отец.
– Что такое? – переспросила дочь.
– Редицивист, и все улики налицо.
– Не понимаю. Я вам про полотенце, а вы бог знает какие слова.
– Да чего ты с ним разговариваешь попусту! Уж ежели принесла полотенце, то тыкай им ему в лицо! – крикнула из другой комнаты мать.
Девушка мазнула отца мокрым полотенцем. Отец размахивал руками и говорил:
– Постой, погоди… Дай свидетельские показания выслушать.
– На него, маменька, и мокрое полотенце не действует, – отнеслась дочь к матери.
– А вот я сейчас приду к тебе на подмогу с графином воды.
– Папенька! Ведь хуже же будет, ежели маменька вас водой обольет.
– А ежели так, то с лишением всех прав состояния.
– Это маменьку-то? Да что вы! Очнитесь, говорят вам.
– А в арестантские роты за взлом хочешь?
– Что он там такое бормочет? – спросила мать.
– Сулит вам лишение всех прав состояния, а мне арестантские роты, – дала ответ дочь.
– А вот я сама сейчас его лишу всех прав состояния! – возвысила голос мать и появилась перед диваном с графином воды в руках. – Встанешь ты сейчас?! – крикнула она.
– Жандарм не пускает.
– Вставай, а то сейчас водой окачу.
– Без предварительного следствия?
– Вот тебе и предварительное следствие! – плеснула мать из графина.
– Господин председатель! Ведь это нарушение статьи! – крикнул отец, вскочив с дивана. – Господин судебный пристав! Господин прокурор!
– Тыкай ему, Аннушка, полотенцем в лицо! Тыкай! Теперь он очнется! – приказывала мать дочери.
Отец стоял посреди комнаты и потягивался.
– Отчего же вы все это не показали на предварительном следствии? – спрашивал он, зевая во весь рот.
– Иди чай-то пить. Там уж покажем.
– Под присягой?
– И под присягой. Аннушка, бери его под одну руку, а я под другую, и поведем к столу чай пить. Вот так…
– Фу! – бормотал отец, приходя в себя. – А мне пригрезилось, что я в суде и будто четырехлетний мальчишка совершил кражу со взломом.
– Самого-то тебя мы насилу взломали. Иди, что упираешься! Ведь не в тюрьму тебя ведем! – сказала мать.
Около самовара стоял сын-гимназист. Завидя сестру и мать, ведущих отца, он крикнул:
– Суд идет!
В буфете окружного суда
Час четвертый дня. В буфет окружного суда входит солидное купеческое пальто-жакет с орденской ленточкой в петлице и отирает красным фуляром лысину и подстриженную седую бороду.
– Фу, замучился! – говорит он со вздохом и садится на стул к столу. – С самого утра засадили и вот до сих пор… Даже поясница заболела.
– Харитону Миронычу! Какими судьбами? – окликает его бакенбардист в вицмундире, уничтожающий за другим столом порцию ветчины.
– Ах, Петр Федосеич! И вы здесь… – протягивает пальто руку бакенбардисту. – А я с угару-то ничего и не вижу. Совсем заморили у вас тут в суде. Даже в глазах все перекосило. Взгляни в зеркало – и себя не узнаю. Доброго здоровья…
– Какими, говорю, судьбами к нам в окружной-то пожаловали? Или свидетелем?
– Избави господи. Мы бежим всего этого. И видим что, так не признаемся, что видели. Там пущай кто что хочет делает, а нешто мы пойдем доказывать?
– Бывает, что и помимо воли притянут.
– Бог миловал пока. Да и типун бы тебе на язык… Тьфу! Тьфу! Вот душу-то, братец ты мой, сейчас вытянули… На том свете черти за грехи так не станут тянуть. Квасу выпить, что ли? Словно я будто нахлестанный, – продолжало пальто и усердно терло фуляром и шею, и лицо, и лысину.
– Самого, что ли, судили? – допытывался вицмундир.
– Да что ты! Христос с тобой!.. Мы, слава богу, при всех наших обстоятельствах… Разбойниками и ворами никогда не бывали, держим себя солидарно, всякого мазурья сторонимся, так за что же нас?..
– Значит, слушать пришел?
– Еще того лучше. Да что мы, праздношатающие, что ли? У меня, чай, дела есть, так досуг ли мне по своей воле по судам шляться! Присяжным притянули, и как ни вертелся – никакого освобождения… Третий день морят… А сегодня вот засадили с утра, и до сих пор не пивши, не евши.
– Честь имею поздравить… – кивает ему вицмундир.
– Да что ты, на смех, что ли? С чем же тут поздравлять-то?
– С общественным доверием, в силу которого вручены тебе судьбы преступных граждан с правом их карать и миловать.
– Вот понес-то антимонию! И не диво бы, ежели ты был из туточных защитников-брехунцов, а то ведь, слава богу, человек обстоятельный, чиновником служишь, в вицмундире щеголяешь, судебным приставом считаешься.
– А нешто тебе не лестно такое доверие от общества, что ты можешь карать и миловать?
– Чего ж тут лестного-то? Прохвосту какому-нибудь, которому самому цена грош и который сам, может быть, не сегодня, так завтра свихнется, это, может быть, и лестно, а нам зачем же?.. Мы и так слава тебе господи!.. Приходом в старосты выбраны, имеем медаль за наше рвение, Владыке лично известны, так чего ж нам?
– Ну, все-таки одно при другом не мешает. У присяжного полномочия широкие.
– Опять-таки эти полномочия тому приятны, перед которым даже дворник шапку не ломает, а с нами генералы хлеб-соль водят, князья и графы в Пасху со щеки на щеку христосуются. Доверие! Полномочие! Что нам до этого доверия, коли у нас его и так достаточно? Принеси вот я сейчас векселей в любой банк тысяч на сорок, и будь они хоть от легавой собаки да с моим бланком – слова не скажут и сейчас под них деньги выдадут. Вот это доверие. А тут, чтоб какого-нибудь воришку, стибрившего с чердака белье, в тюрьму закатать, так какое же это доверие! Закатаешь его в тюрьму – он и после тюрьмы воровать начнет, не закатаешь