– Я пьяных боюсь.
– В неделю привыкнешь и не будешь бояться. Мы таких, что дебоширят, в участок отправляем. А есть такие пьяные, которые чудят и больше ничего. К пьяному-то иной раз как подъехать можно! Тут у нас один приказчик из рынка гулял, теперь он в тюрьме сидит, так всем трем девушкам материи на платье да по дюжине носовых платков… А уж конфетами, так все до тошноты объедались. Подумай, милочка, да и приди мне сказать, коли захочешь к нам поступить. Ну, ступай с Богом! Вот тебе пара пива, – закончил портерщик.
– Прощайте, – сказала горничная и положила на стойку двугривенный за пиво.
– Не надо мне твоих денег. Бери себе на кофий, – отстранил портерщик.
– Это за что же на вас такая щедрость напала?
– За твою красоту.
– Ну, мерси, коли так. Прощайте!
– Прощай! Да заходи и так вечерком посидеть. Медком угощу.
Горничная вышла из портерной в великом раздумье.
На парадной лестнице
Парадная лестница вновь отстроенного дома с зеркальными стеклами в окнах, с вантрами и с лепной наружной отделкой, в котором по внутреннему удобству только всего и есть хорошего, что парадная лестница. Везде зеркала, роскошные лампионы на газовых рожках, статуи в нишах, по мраморным ступеням разостлан суконный серый ковер с таковой же красной оторочкой. В первом этаже, на площадке ложа швейцара, топится чугунный камин и стоит ясневая платяная вешалка. Важного вида швейцар в синем длинном сюртуке со светлыми пуговицами и в фуражке с галуном тут же. Он сидит, облокотившись на ясневый подзеркальник, на котором набросаны письма, карточки и газеты, и разговаривает с лакеем. Лакей во фраке, в белом жилете и белом галстуке стоит перед ним, выпялив вперед правую ногу в ярко начищенном сапоге, покуривает папиросу и поигрывает бронзовой часовой цепочкой. Происходит дружеская беседа.
– Так, братец ты мой, на виннового короля он меня и подрезал, – говорит лакей. – А ремиз стоял два рубля сорок. И чужой повар-то затесался. Нужно было сейчас ему и деньги на стол выложить. Кабы свой, так поверил бы, а потом сыгрались бы… А тут взял я и выскреб все из карманов…
– Что тебе два рубля сорок! Все равно что наплевать! – отвечает швейцар. – По вашему квартирному освещению ты эти деньги в неделю из свечной лавки утянешь.
– Ну, не скажи. Теперь вон он стал до всего доходить. Предоставил я ему тут как-то в кабинет на письменный стол в подсвечники пятерик вместо четверика. Сейчас это взял свечку, осмотрел ее, призывает меня и говорит: «Семен, а ведь эти, – говорит, – свечи-то не четыре на фунт, а пять. Смотри, как темно горят». Так вот ты и уповай после этого на свечную лавку.
– В свечке заметил, а в фунтах прочтет. Все они на малость-то зорки. А в керосине?.. Нешто керосин усчитаешь? Пустое дело!
– Ты что ж письма-то по квартирам не разносишь? Когда еще почтальон-то подал! – указывает лакей на стол. – Тут даже и телеграмма есть.
Швейцар потягивается.
– Успеется еще, не умрут, – бормочет он сквозь зевоту. – Томит что-то очень. Такая усталость, что вот, кажись, с места не встал бы. Или я вчера со старшим дворником этой самой рябиновой водки переложил через край, или к дождю это.
– Давай я эту телеграмму-то мимоходом занесу наверх. Ведь это в семнадцатый номер, доктору. Может быть, очень нужная.
– Ну вот! Охота возиться! Я сам снесу. Мне ихнюю горничную видеть нужно.
В подъездную дверь входит скромно одетая молодая дама с узлом.
– Вы к кому?! – кричит ей с площадки швейцар.
– К полковнику Бережкову. Дома их супруга? – спрашивает дама.
Швейцар, не изменяя своего положения, продолжает сидеть и осматривает даму с ног до головы.
– Дома-то она дома, – дает он ответ. – Только коли ежели вы портниха, то идите с черной лестницы. У нас по парадной лестнице с узлами не ходят.
– Да ты никак с ума сошел! Дурак! – вспыхивает дама. – Как ты смеешь мне такие вопросы задавать? Я иду к знакомым, а ты…
– Не извольте ругаться. Я с вами учтиво разговариваю.
– Грубиян! – гневно произносит дама и хочет подниматься по лестнице.
– Калоши потрудитесь здесь оставить. Это у нас правило. Потому лестница чистая. А то ковер перепакостите.
– Не смей мне грубить, говорят тебе. А то я полковнику нажалуюсь.
– Жальтесь. На что вы будете жалиться, коли у нас приказ от хозяина здешнего дома, чтобы всем приходящим калоши снимать. Я в калошах не пущу ковры портить. Нам же потом чистить придется, а не вам. Да у нас и с ношей по парадной лестнице пущать не велено. Поставьте вот тут у вешалки ваши калоши, – заканчивает швейцар и загораживает даме дорогу.
Дама пожимает плечами.
– Это из рук вон что такое! Как я тебе сниму калоши, ежели я без калош? – говорит она.
– Без калош? – протягивает швейцар. – Ну, в таком разе ноги вот тут о веревочный мат оботрите.
– Настроили парадных лестниц с коврами да с зеркалами, насадили швейцаров-грубиянов, да потом и куражатся над приходящими, – бормочет дама, отирая о мат ноги, и идет по лестнице.
Вдогонку ей слышится следующее:
– Должно быть, барыня, только из плохеньких, – замечает лакей.
– Какая барыня, коли ежели без калош! – отвечает швейцар. – Так себе, из портних либо из проживающих у кого-нибудь на квартере. Кабы барыня была, так нешто так бы на меня вскинулась? А эта смирным манером.
– Может быть, учительша какая?
– Учительши с узлами не ходят. Разве из гавернанок или из компаньонок, что щенят у господ чешут.
– Да, из таких, которые ежели на хлебах из милости проживающие… – согласился лакей. – Бурнус-то совсем отрепанный. Наша горничная Марья чище ходит.
– Просто подстега чья-нибудь из мелких, – решил швейцар.
Внизу опять хлопнула дверь. Вошел средних лет мужчина в очках и с зонтиком.
– Иван Андреяныч Углов у себя?! – крикнул он.
– Не проходил еще вниз, так, должно быть, у себя, – дает ответ швейцар.
– Не знаешь, любезный, городская телеграмма ему еще не приходила?
– Телеграмма? Есть телеграмма. Сейчас вот только еще телеграфист принес.
– Неужели только сейчас? – удивился мужчина. – А я ранним утром ее послал.
– Сию минуту вот только доставили. Не успел еще и наверх подать.
– Ах, он ее даже еще и не читал! Боже мой, такая нужная телеграмма!
Мужчина вбегает по лестнице на площадку.
– Вот ваша телеграмма. Потрудитесь ее с собой наверх захватить, – подает ему швейцар телеграмму. – А раздеться – здесь разденьтесь.
– Некогда, милый! Я тороплюсь. Ах, какая досада с этой телеграммой! – бормочет мужчина